Я на всякий случай проверил время – было ровно два пополудни – и приподнял к груди газету Tribune de Geneve, свернутую так, чтобы было видно название.

– Добрый день, – обратился подошедший ко мне на французском, – не подскажете ли ближайший цветочный магазин?

– Могу подсказать, только в Цюрихе, я нездешний, – с грехом пополам выдал я заученную фразу. Н-да, давно собираюсь подналечь на языки.

– Ну и славно, вы инженер Скамов? – перешел на русский визави, сверля меня глазами из-под густых сросшихся бровей.

– Он самый. Жорж, если не ошибаюсь?

Мы раскланялись и не спеша двинулись по другой аллее парка вдоль озера. Первым делом я передал ему три письма из России, которые он мельком просмотрел и убрал в карман пиджака.

– Итак, что вас привело ко мне? – поинтересовался Жорж, а я прямо почувствовал, как на меня смотрят сверху вниз, и внутренне хмыкнул.

М-да, дядя, а ведь ты, похоже, забронзовел там, на своих олимпах. И тон несколько высокомерный, что в сочетании со вбитой в юнкерском училище осанкой производит не слишком приятное впечатление, и это вот «ко мне», не допускающее даже мысли, что можно было ехать к кому-то еще. Чую, попортишь ты мне крови… Ладно, эмоции в сторону, дело прежде всего.

– Полагаю, вы согласитесь, что нашей социал-демократии позарез нужна общероссийская газета? – начал я с главного.

– Безусловно, и острота вопроса только выросла после съезда партии в Минске.

Мне стоило некоторых трудов, чтобы не ляпнуть что-нибудь саркастическое. Смех один, а не съезд – два бунда в три ряда, девять человек на полтораста миллионов населения, все арестованы в течение двух, что ли, последовавших недель.

– Так вот, я прорабатываю проект этого издания. Финансы частично есть, частично известно, откуда их можно получить, техническое обеспечение готовится. Я предлагаю вам принять участие.

– Где вы собираетесь печатать газету? Здесь? В Мюнхене? Или, может быть, в Лондоне или Брюсселе? – как мне показалось, последние слова он произнес с некоторым презрением.

– В России.

– Вот даже как!.. – саркастически воскликнул мой собеседник. – Однако печатание социал-демократической литературы встречает препоны даже здесь, как же вы собираетесь это делать там?

Я спокойно ответил.

– Редакция, естественно, должна находиться вне досягаемости Охранного отделения, то есть где-нибудь в удобном месте в Европе. Туда стекаются материалы, там формируется номер, который затем в готовом виде пересылается в Россию, где будет создано несколько подпольных типографий.

– Несколько, хм… – озадаченно хмыкнул Плеханов. – Но на них же потребуется уйма денег, где вы хотите их достать?

– Во-первых, можно поставить дело так, чтобы типография сама себя кормила. Во-вторых, частично это будут мои средства, я изобретатель и получаю отчисления за патенты, – тут я, конечно, блефовал, но что-то заставляло меня верить, что Альберт наладит работу конторы. – Ну и, в-третьих, привлечь еще несколько лиц, готовых поддержать проект.

– Кого же, если не секрет?

– Например, Струве и Туган-Барановского…

Тут я понял, что ляпнул лишнее, так как Плеханов буквально взвился на дыбы.

– Экономистов? Да вы с ума сошли! – зашипел он. – Может, вы еще дадите им публиковаться в этой вашей газете?

– Разумеется. Нужна максимально широкая платфор…

– Ни в коем случае! – Жорж буквально испепелял меня взглядом. – Они сознательно отказались от революционного марксизма и обретаются в какой-то более низкой, прямо-таки подвальной атмосфере. Фактически они подменяют марксизм буржуазным трейд-юнионизмом, а я знаю всех социал-демократов по духу, по направлению мысли, связанных с революционным учением Маркса и Энгельса, и смею вас уверить, что среди них ваших струве и барановских нет. Они существуют вне всякого касательства к марксизму. А вне – это значит, что они потакают буржуазии.

– Ну-у, так мы далеко не уйдем, – я остановился и чуть было не взял Плеханова за пуговицу на пиджаке. – Дело-то предстоит большое, сложное, одним революционным марксистам его не поднять, поначалу придется привлекать всех, а дальше…

– Я испытываю весьма малое желание знать, что там будет дальше, поскольку очень хорошо знаю этих господ, которые, сражаясь с революционным марксизмом, обслуживают классовые интересы буржуазии… – продолжил гнуть свое Плеханов.

Вот же упертый, ему на блюдечке приносят финансы, организацию, технику, только садись да пиши, а он артачится и в пуризм играет.

– Жорж, а вы знаете, что такое пирамида? – я решил малость сбить его с толку и зайти с другой стороны.

– Разумеется. Но при чем здесь это?

– Очень хорошо, сейчас поясню. Вот скажите, что человеку в первую очередь нужно?

– Еда и кров, говорю как материалист, – Плеханов впервые с начала разговора улыбнулся.

– Именно. Поэтому я предлагаю продолжить наш разговор за обедом в каком-нибудь заведении неподалеку, я приглашаю. А пока мы дойдем туда, расскажите про Союз социал-демократов за границей.

Это была довольно странная организация, в нее входили эмигранты, принимавшие программу группы «Освобождение труда». Издавали они сборники «Работник», статьи Плеханова и Ленина, мартовский съезд признал Союз загранпредставительством партии, но чем дальше, тем больше в ней тон задавали «молодые», новое поколение эсдеков, склонное к экономической борьбе, что невероятно бесило Плеханова. Пока он, негодуя и возмущаясь, рассказывал перипетии отношений внутри малюсенькой эмигрантской группки, мы дошли до симпатичного ресторанчика на улице Итали. Накрахмаленные салфетки, начищенные столовые приборы, сияющие бокалы – это было явно приличное место.

Гарсон в фартуке до земли предложил нам сесть на открытой веранде, но мы предпочли уйти в зал, где было меньше шансов, что нас услышат чужие уши, – заграничная агентура полиции действовала вполне успешно. Я передал меню Плеханову, так как не был уверен в своем французском, в итоге мы заказали местный специалитет, филе дю перш – из выловленного в Женевском озере мелкого окуня. Как поведал гарсон, довольно шустро перешедший на немецкий по моей просьбе, из рыбок предварительно полностью удаляют кости, затем макают в соус из топленого масла, белого вина и лимонного сока и жарят на гриле.

Окуньков подали с поджаристой картошкой и свежими овощами, они оказались чудо как хороши и пошли на ура, мы расправились с ними буквально за пять минут и потом, за бокалом местного Chenin Blanc – того самого, на основе которого был приготовлен соус к рыбе (это была еще одна фишка блюда), – продолжили разговор.

– Мы говорили о материальном базисе, фундаменте, на котором строится вся деятельность. Еда – это физиологические потребности, кров – это потребность в безопасности. Дальше идет потребность в принадлежности к какой-то общности, в уважении товарищей, – я продолжал беспардонно коверкать теорию Абрама Самуиловича Маслова, более известную как «пирамида Маслоу», – потом потребность в познании и, наконец, потребность в самореализации, в достижении своих целей.

– Да, любопытный взгляд, возможно, с точки зрения философского материализма… – протянул Георгий Валентинович, но я остановил его предупреждающе поднятым пальцем и продолжил:

– И немало людей удовлетворяются только первыми уровнями и не занимаются ни познанием, ни самореализацией. Как вы думаете, выйдут ли из таких борцы за дело рабочего класса?

– Разумеется, нет! – с убеждением воскликнул Плеханов. – Сознательный борец непременно должен читать литературу, все время учиться и учить других.

– Во-от, – протянул я. – И получается примерно такая же пирамида – внизу те, кто хочет только спать, есть и напиваться по праздникам, потом те, кто готов к политической борьбе и, наконец, самая малая группа – те, кто ведет остальных за собой. И этой пирамиде соответствуют разные группы марксистов – экономисты это нижний, желудочный уровень, затем революционные социал-демократы и, наконец, группа мыслителей и философов, своего рода самореализация рабочего класса.