Стреляные гильзы, матово отблескивая в лучах солнышка, веером полетели в кусты. Я, как мог, быстро забил барабан новыми патронами и сунул «смит-вессон» под мышку.

Так, выстрелы наверняка слышали землекопы и возможные гуляющие, но пока они поймут, что произошло, пока вызовут полицию – час времени у меня есть, мне главное сейчас на кого-нибудь не напороться. Френч цвета хаки (ну, почти) в летнем лесу не слишком заметен, поэтому валим на самые маленькие тропинки и двигаем в сторону Ярославского вокзала. Если припрет, выйду на пути и скажу, что иду в железнодорожные мастерские к Собко, а там что-нибудь придумаем.

А вот интересно, тут выдают, или Северо-Американским Соединенным Штатам пофигу, что их гражданин будет мотать срок на каторге в Siberia? А если выдают, то куда там в Америке отправляют – на малярийные болота в Луизиану, поди. Не, лучше Сибирь – я Сибири не боюся, Сибирь ведь тоже русская земля, вейся, вейся, чубчик кучерявый…

Ни фига себе, завалил двоих и песни пою.

Зубатов мерил шагами комнатку конспиративной квартиры охранного отделения на Молчановке – одной из трех, где проходили наши встречи, – изредка бросая на меня косые взгляды и слушая мой доклад о поездке в Питер, затем внезапно развернулся, взял венский стул и сел на него верхом, сложив руки на скрипнувшей спинке и оказавшись лицом к лицу со мной.

– Михаил Дмитриевич, а где вы были третьего дня, примерно с полудня и до появления вечером на квартире?

– Гулял.

– В Сокольниках? – жестко и с напором спросил шеф охранки.

– Сергей Васильевич, к чему эти вопросы?

– К тому, что в роще найдены два тела. В них стреляли из револьвера, а потом добили в упор выстрелами в голову, – Зубатов сделал легкую паузу и продолжил: – Ваша экономка утверждает, что в тот день вы уехали в Сокольники, рабочие на запруде видели, как они сказали, барина в светлой куртке или блузе…

– Простите, а почему «барина»?

– Вы были в коричневых летних перчатках, – отрезал полицейский.

Я затаил дыхание – чувствуется, что Зубатов церемониться не намерен. И он знает, что это я и что у меня с собой револьвер. Не боится? Может, засада? Да нет, в квартире никого, пока прибегут из соседней, завалить могу как здрасьте. Или он просто решил списать тех двоих и не будет обострять… Оп-па, а чего это у меня руки по столу гуляют? Нервишки-с, спокойнее, спокойнее…

– Ваше счастье, что убитые – известные московские грабители и душегубы Иван Соленый и Степка Хлыщ, – не меняя тона, продолжил полицейский. – И их давно разыскивали.

Я ме-е-едленно выдохнул. Так, ситуация проясняется – присяжные в таком раскладе меня наверняка оправдают, но теперь у визави есть на меня убойный в прямом смысле компромат. Что дальше?

– Знаете, что, Михаил Дмитриевич, а поезжайте-ка в Европу. Как раз дело уляжется, вернетесь через месяц-другой, успокоитесь, отдохнете… – с нажимом посоветовал Зубатов.

– А не боитесь, что сбегу?

– Нет. Вы, насколько я вас успел узнать, человек идеи, дела, а ваше дело – тут. Вы вернетесь. Ну и свои гад-же-ты, – подпустив иронии, выговорил Зубатов по слогам непривычное слово, – с собой не потащите, оставите здесь. Если захотите, можете у меня в сейфе, или в банке ячейку абонируйте.

На душе стало еще легче. Та-ак… А ведь он, похоже, сделал на меня окончательную ставку. Ну что же…

– Один только вопрос – зачем вы стреляли в головы?

– Это у нас каждый ребенок знает – обязательно добить, контрольный выстрел называется.

– Веселенькие у вас там нравы, как я погляжу…

Я хмыкнул.

– Обхохотаться можно, Сергей Васильевич.

И я поехал в европы.

Сбросил все проекты на соратников – Коля Муравский впрягся в юридическое обеспечение «Жилищного общества» и обещал подключить к делу пару своих профессоров-цивилистов. Надеюсь, в этот раз все будет серьезно, а хорошие юристы среди членов кооператива не помешают. Бари по моей просьбе согласился дать отпуск и обещал навести справки у своего компаньона Мамонтова о тонкостях организации «Северного домостроительного общества» – вдруг что-то получится использовать.

Зубатов добился освобождения Губанова, но все еще дулся на начальство, и я как бы в шутку подкинул ему идею организовать (вернее, «проглядеть») пару-тройку забастовок, чтобы подвигнуть власти предержащие в нужном направлении.

Сергей Васильевич глянул на меня, неодобрительно процедил: «Ну и шуточки у вас». Но вот, ей-богу, будет эту мысль думать. Забрал у него письмо к начальнику (и единственному пока сотруднику) нашего патентного бюро с описанием моих полномочий.

Собко выдал мне дубликаты чертежей для Цюриха, хоть мы и отправили их туда почтой сразу же по завершении работы над путеукладчиком и автосцепкой, а я обнадежил его напоследок возможными доходами с патентов. Надавал ценных указаний Губанову и Савинкову и получил, в свою очередь, от него и Коли несколько адресов и процедур связи с эмигрантами в Швейцарии.

Белорусского вокзала на Тверской заставе не было. Площадь была, но вот ни охватывающего ее с двух сторон здания, ни часов над порталами входов, ни даже «Белорусского» как названия не было – на привычном месте стоял павильон в стиле «а ля рюсс» с теремками и башенками, и все это именовалось вокзалом Брестским.

Прямо у извозчика мои чемоданы перехватил и перекинул через плечо носильщик, тележки здесь были еще не в ходу, и мы двинулись сквозь перронный контроль к роскошному синему вагону с золотым гербом CIWL – международного общества спальных вагонов, нынешнего СВ. Носильщик устроил мои чемоданы в багажный вагон, получил мзду и чаевые и откланялся довольный, величая меня «вась-сиясь». Вот так вот, лишний гривенник – и уже в графьях.

Незадолго до отправления появился Борис, мы прошлись вдоль перрона, обговорили последние детали, и уже перед самой посадкой в вагон, после второго звонка, он сунул мне в руку сложенный листок, записку от Наташи Белевской.

Тренькнул колокол, свистнул и окутался дымом паровоз, лязгнули буфера, мы пожали на прощание руки, я поднялся по ступенькам и прошел по коридору в купе. На роскошном бархатном диване уже сидел попутчик, человек лет тридцати в летнем светлом костюме, вставший при моем появлении.

– Позвольте представиться, Григорий Иванович Щукин, купец первой гильдии. А вы, надо полагать, инженер Скамов?

– Да, но как… – если бы Щукин ответил: «Элементарно, Ватсон!», я бы не удивился.

– Ваша куртка и портфель.

А, понятно, френч начал победное шествие в мире моды, хоть так в историю пролезу.

Купе и весь вагон блестели надраенной медью поверх лакированного красного дерева и плюшевой обивки, верхний диван был сложен, что оставляло много места для маневров между дверью шкафа, дверью в купе и дверью в туалет, который мы делили с соседями – не забывать бы запираться с двух сторон во избежание конфузов.

Мы закинули вещи на полки и одновременно спросили друг у друга разрешения снять пиджаки – по летнему времени в вагоне было жарковато. Щукин остался в чесучовом жилете, я же ограничился тем, что расстегнул френч. Довольно скоро завязался и разговор, Григорий Иванович оказался типичным представителем нового поколения московского купечества, никаких там поддевок, сапог «бутылками» и бородищ.

На оборот, отличный костюм, галстуки-запонки, модные штиблеты, но самое главное – хорошее образование, Императорское техническое училище (я чуть было не назвал его бауманцем, но вовремя спохватился), потом еще два года в университете в Берлине. Ехал он по делам товарищества своего родственника, главы клана, для переговоров со знаменитой фирмой Сименс-Гальске. Как оказалось, мы даже были знакомы через «одно рукопожатие» посредством лаборатории Лебедева в ИТУ.

Как только сосед отправился «разузнать насчет буфета», я вынул Наташину записку.

«Дорогой Михаил Дмитриевич!