Все вокруг усыпано молодыми зелеными трилистниками и беленькими цветочками кислички, вперемешку с (уже осыпающимися) голубыми глазками перелески; местами желтеют колонии селезеночника. Будто убрана земля весенним убором — точно светозарным ковром — навстречу невидимой невесте…
Без надежды на удачу (где уж взять это все на пленку!) снимал все это. Кучки недавних лосиных орешков: глухое это местечко. Помет лисы, состоящий из совсем белой шерстки беляка и его косточек. Березовая рощица сияет и золотится в солнце и теплом ветре. От нее — полянка, круто сбегающая к озеру. Голубая его ширь, по ней бегут темные полосы и пятна ряби. Бездонно-нежное голубое небо над ней. Спустился к воде. Посидел на корнях склонившегося над водой векового вяза. Листики его еще свернуты и тянутся из почек светлыми стрелами в разные стороны, каждый к своему будущему месту в солнечных лучах… Тихий плеск воды о прибрежные валуны; первородная чистота дуновений воздуха. Зацветает гравилат речной; на купальнице уже большие бутоны.
В 2 часа был дома, попил молока, подождал Ивана, помогавшего сгружать лодку Корнов, и вместе с ним на озеро — смолить лодку (с Толей).
К пяти дома, очаровательный Катай, обед, немного «чтива» (М. Гарный «Только мельком»: о Берлине и Париже 1928 года), отдых и запись сегодняшнего дня — до сих пор. 7 час. 15 мин.: за окошком изумрудный предвечерний час; но сильный южный ветер все шумит, не утихает… Через поле пошел к домику. 5 штук чибисов преследуют ворону, та изо всех сил улепетывает. Ворона только покряхтывает…
У дома: часок на «утренней» скамеечке; косое солнце на грядах, тени между ними; коричневатый румянец на стволах молодых березок. Оглядел все… опять заглянул в окошко: тишина встречающая и остающаяся… Тропкой, прямо на шоссе; на маленьких осинах, растущих вдоль него, повисли бледные коричневатые листики. А вот на больших осинах еще их нет почему-то? По дороге зашел к Нат. Ал. Котенок ее поел наконец, сидит моется; прехорошая рожица, а хвост как у белки…
К 9-ти дома. Солнышко низко. Пощелкивает соловей; с поля — трель кроншнепа…
20 мая.
Среда. Проснулся в 5 час. утра. Тихо. Сразу встал — на озеро. Соловьи вдоль тропки. Доплывал до Грана — ни одной поклевки. Тихо, солнечно. Домой — к 10-ти. После завтрака поспал до 12-ти. Хотел выйти — дом заперт снаружи. Вылез в окно. Пошел в мармитку [уборную]. Пока сидел там, 2 лося, по свидетельству Трофимычева работника — мальчишки, проходили по шоссе! До 1 час. дня побыл дома: на крылечке с собаками. Пришел Иван, тоже посидел, вышла Марья — постояла. Потом к домику. По дороге зашел к Наталье. У нее машина Корна. Написал записочку Жаю — пошел к Корнам, отдать шоферу. Встретился с ним на дороге. Зашел в «дедушкин перелесок» проверить ландышник и напротив; черемуха сплошь в белых кистях: зацвела сегодня. И в лесу видел зацветшую черемуху. Первый этот, увиденный в лесу, цветик черемухи вложил в записку Жаю. Сирень выпустила маленькие бутоны. На суходолах — зацветает бессмертник. Видел группы цветущих полевых анютиных глазок.
В лужах в лесу появилась масса комариных личинок. Стоит безоблачный, почти жаркий, весенний день. В легком ветерке слабо переливаются вершинки берез; яркая зелень слепит глаза. Все цветет, гудит; вокруг черемухи на несколько шагов стоит в солнечном воздухе аромат ее цветов. Благодать… идешь в ней, и хождение это — хождение в Счастье. Вот оно, здесь, — истинное Весенней земли…
Появились малые щелкуны. В 3.30 дома; в заулке — толчея: тут и Корны с телегой за вещами, и «Цоцка», и коров выгоняют, и собаки играют, козлята бегают, петух, куры… После обеда немного подремал… очень жарко, как летом.
Потом записал день до сих пор (5.30 дня). У столика в заулке (пришла туда тень) почитал. В 7 час. с Толей отправились на озеро. Доезжали и в наш заливчик, но ничего не поймали. Одна щука клюнула в малом заливе Черкасовых «на дорожку», да и та сорвалась у самой лодки.
Вернулись в 10-м часу. Тишина; молчание на озере полное. Садилось солнышко, а высоко в голубом небе, на юге, белела краюшка месяца. У берега осмотрели сеть: попался налимчик, плотичка и щуренок.
21 мая.
Четверг. В 5 утра выходил, подышал. Потом смутно сквозь сон слышал приезд и чаепитие Левы. В 9 — день начался как в детстве: заглянула Маша: «Не спите — глядите?» Дала письмо от Жая, очки, молока попить, папироску, спички. После завтрака (день солнечный, но ветряно) пошел проверить ландышник за Васильевыми: еще не цветет, верно ждет Духова дня или Троицы… На березовой лужайке лег: набежали рядами чешуйки высоких облаков, солнышко закрыли, стали комарики покусывать, потом отстали… Когда приходишь в Природу и затаишься — все потревоженное твоим приходом и запахом постепенно о тебе забывает (даже комары теряют путь к тебе, раз ты не тревожишь движением своим и запахом воздух) и начинает заниматься своим делом. Пеночка села в двух шагах от меня на ветку, посидела… оглядела — «не поняла меня» и «на всякий случай» все-таки отлетела. Уплыли облака, опять засияло все в солнце; каждый молодой листик березок, еще клейкий, заблестел как зеленое зеркальце… сладко в тени задремалось на несколько минут. На обратном пути ветерок разносит по солнечному лесу запах повсюду цветущей черемухи. Нарвал ее немного для Нат. Ал., вернее, как-то через Гошу — Лютику!
Зацвела купальница на лужайках. Дома с 1 до 3 час. не без интереса поработал над Пятой Чайковского (проглядел 3 ч.). Написал записочку к Жаю. Пришел Лева. Все вместе обедали. Катай хотел утащить из кухни бутылку, потом взялся за мою туфлю. Симпатяга страшная! После обеда прилег; свистит за окном усилившийся ветер. Что-то неладная у меня сегодня голова: видно, вчера пересидел на озере в слепящем солнце. Ничего не поделаешь: «все в свой час», к тому же очень жарко, да и от очков как-то устаю… Полежав, записал день до сих пор (5.30 дня). Потом взял ведро, по пути у Нат. Ал. лейку и тихонько пошел к домику поливать клумбы. По дороге обнаружил зацветшее растеньице: вороний глаз. Стал поливать; совсем стал немощный: вытащу ведро из колодца — сердцебиение. Отдыхал, помаленьку все полил.
В лесу, за дорогой, свистит иволга; за последние сутки большие осины полностью выпустили молодые листочки и уже слабо лепечут в ветре. Яблоня разворачивает цветочки — вот-вот зацветет.
Посидел у столика, все размышлял об июне: много «за», чтоб не ехать в Тверскую… (Л. — готовка, ремонт, будущий Карлсбад и т.д.). Думал и о Мише [видимо, Смелкове], не послать ли ему денег, чтоб приехал, — хоть еще раз повидаться всем на этом свете… И чтоб пожил здесь…
Дома, около 8-ми посидел на амбаре, пара скворушек на нем; пришли с поля коровы; Маша ходит, окруженная живностью. Приехал Иван с Толей со станции, заулком проехали в сарай — за сеном. В 9 час. с Толей выехали на часок на озеро, привезли щуку (1 кг 800 г). За ужином с Машей вспоминали тверские места. Комаров стало довольно много, лезут в дом, невзирая на неулегшийся ветер. Долго не мог заснуть: гудит ветер, серебряный полумесяц светит прямо на постель, как-то тревожно…
22 мая.
Пятница. Встал довольно поздно. Скулит немного сердце, отдает в руку. После завтрака (10.30) покурил на амбаре, угостил Катая булочкой, пришли с ним вместе в комнаты. Он лег, спит около меня, я записал вчерашний вечер и до сих пор.
День сегодня опять солнечный, сияющий, но свежий: легкий ветер дует с севера. С 11 до 1.30 занимался финалом Пятой Чайковского и «Мефисто-вальсом» Листа. Сначала было очень трудно, весь организм точно восстает против «эмоций», потом постепенно вошел в атмосферу — и наладилось. Катай лежал около и во сне чмокал — видно, сосал матку… Маша рядом копошится у печки.
1.30 — пошел к домику. Сиротинин на огороде сажает горох, посидели с ним на скамейке. Он многословно рассказывал про «болезнь» своей подсадной утки, о своей охоте весной на селезней. Девчушка их ездит вокруг на велосипедике, а Атька то и дело выглядывает из окна и рычит на меня.
