Если душа — функция мозга, то она должна быть и у животных.

2 сентября.

Где там коммуна, когда люди ненавидят друг друга. Итак, можно сделать борьбу за существование менее заметной, чего и достигает цивилизация, но уничтожить ее совсем — невозможно. Ибо тогда в этой плоскости наступит смерть личностей и «личного».

3 сентября.

Все в жизни «вместе», смешано. Восприятие наше несовершенно! Как из цветов мы видим преимущественно фиолетовый, так мы видим или радость, или горе. Но это не значит, что с горем у нас где-то нет счастья, и наоборот; надо только различать «скрытые цвета».

4 сентября.

В церкви: вера и церковь есть одна из грандиознейших глав неисследованной нами книги. <…>

21 сентября.

Мысль (идеальная) — как математическое уравнение.

10 ноября.

Любопытная параллель: обилие мыслей у современных писателей и сравнительная скудость плода их (произведений); и такое же обилие мыслей при громадных плодах у классиков (Амфитеатров — Пушкин).

15 ноября.

Возможно применять математическую логику понятий к жизненной тактике (выход из затруднительных положений).

20 ноября.

Безбрежный океан жизни. Попал в него случайно и плыл. Начал усовершенствовать — ради самого усовершенствования — способ плавания, причины и следствия. Достиг культуры и апогея развития XX века. Колоссальное сооружение — мир в мире. А все так же бессмысленно осталось, как и вначале — без цели. Только прогресс. Все основано на безбрежном нуле.

2 ноября.

Все едино. И никогда невозможно сделать «лучше». Возможно лишь стремиться к этому. Тем самым куется эволюция.

О том, что такое вдохновение: возвышенное чувство и другие эмоции с порывом — в основе познать нечто? Лежит ли их причина в обстановке, во «вне» человека? Иначе, функции ли они условий или они суть величина независимая от них?

Чувство вдохновенья сходно с чувством страха. Тут возникает мысль о разнице настоящего, специфического творчества с действиями в повседневной жизни. Первое есть впечатление само по себе (как таковое), пропущенное чрез призму человеческой индивидуальности (перевосприятие!), второе, наоборот, — лишь реакция прямая на раздражение. <…>

13 апреля.

Идя от Бершадской, зашел на минутку в пивную (угол Монетной и Каменноостровского). Подсел человек, на вид рабочий; из старых, темный, заскорузлый; глаза, как часто бывает у таких — маленькие, голубые, с острым, по доброму затаенным огоньком. Разговорились. Вот схематично то, что он (назвался В. Поляковым) говорил: «1) Верю ли я?.. Идет много слонов к далекой поляне. По пути — колючки, препятствия, смерть, но последний слон дойдет. Я хочу быть этим последним слоном.

2) Только «сейчас»?.. А завтра «проснусь»?.. Это не важно. Важно, что эта мысль живет где-то. А проснусь я там, на полянке, когда эта мысль воскреснет.

3) Верю в людей. Свободная совесть — мой закон.

4) Ты же (23 года) не имеешь права даже говорить о полянке, даже критиковать мои слова.

5) Только не надо быть трусом! Шире! Глубже! Во все заглядывать. Не только в пивную, — и тогда профессору на зачете будет страшно от твоих ответов. Ему ничего не останется, как бежать (!!) или ставить поскорее «пять».

6) Люби людей — люби эту маленькую землю. Помогай ей вертеться и не сойти с оси! Ты любишь мать? Так люби и то, откуда она произошла. Ты частица — вот будет твоя неуязвимость.

7) Когда я потеряю веру, то стану не от мира сего.

8) Ты, если не веришь — не имеешь права жить на земле.

9) Я тебя всегда найду (??!)».

26 июня.

Настал час, как полная чаша. Несу вам чашу эту. Бережно и осторожно, чтоб ни единая капля из часа того не расплескалась и не померкла. <…> Примите ее, уловив каждую искру и каждое отражение глуби.

Первый день сегодня, когда проникла в меня тишь великая и непоколебимая. И спал бред мук и болей. До сего дня царили во мне светотени переходности и переутомленья. Не находил тиши и спокойствия, в которых бы могло возникнуть и воспарить предельное напряженье сил. И вот сегодня, незаметным влияньем Матери-Природы замкнулся круг исходный — раскрылась мысль и освободился дух от всего наносного и фиктивного. Теперь хотя и будут муки — знаю, не могут не быть, но самый тяжелый, хоть и малый самый, отрезок пути сделан: найдена исходная точка преодоленья.

Целый день сегодня ходил по лесу. Далеко. Хвоей и солнечностью дышит лес. Напоен зноем. Сырая земля испаряет тлен. <…> Полноводная, светлоструйная быстрая речка. Берега ее — начинающие расцветать ковры, дурманящие ароматом трав, полные гудения и мелькания искрящихся крылышек живых тварей. А там, где ковер этот переходит в тень опушки, там — папоротник, перистый и высокий, сплошной яркой завесой, легко склонясь, скрывает грудь земли и хранит ее животворную сырость. <…>

Сейчас поздний вечер. Воскресный вечер на деревне. Только что она стихла и спит, четко вырисовываясь крышами в бледном, звездном небе. Только мельница шумит. Было гулянье в сумерках. В темнеющей деревенской улочке у забора гудела и хмыкала гармошка; девки плясали, пели частушки; говорно было. <…> На минуту оборвалась гармошка… и смело в наступившую резкую тишь ворвался голос соловья.

Спустился я к реке; с другого берега из темных застывших контуров кустов и деревьев лилась песнь малой пташки. Сколько силы в ней звучало: могучая любовь, земная сила пели в ней, рассыпались в трелях и громких щелканьях и посвистах смелым, дерзким вызовом; вызовом мига немому оку ночи и бледному небу с дрожащей в нем звездою. Вызовом сочным и гордым в силе своей. И невольно вспомнился соловей, пред которым благоговел и плакал даже жестокий и не знающий сомнений китайский богдыхан; могучий властелин, преклонившийся перед более могучим даром маленькой гортани серенькой, незаметной пташки.

А сейчас — только тишь. Только ночь. Ощущаю в душе льющиеся в нее новые, свежие струи, будящие новые, свежие силы глубины самой души; и боюсь радоваться, чтоб не спугнуть, не ослепить их радостью своей. Трепещет мысль и трепещет в ней слово: Да будет воля Твоя.

10 августа.

…Поймал в сжатом поле махонького зайчонка. Величиной с большую крысу. Добыл клетку. Иногда выпускаю бегать по избе. Он ест капусту и сегодня из блюдца пил молоко. Потом сел на задние лапки и мылся. Сейчас сидит в уголке на соломе, наставил ушки и поводит носом. Глазки большие и задумчивые.

 Увлечение контрапунктом. Весной переход от Чернова к Щербачеву. (А. Животов — сюита для рояля). Возникновение теории танца (от полифонии). <…> Статьи об искусстве.

21 июля.

Утром писк птенца, провал его в подполье и смерть. Завтрак. Письма: Марианне (7), маме (4), Жене (3), Зауеру (2). Сон крепкий. Гомон колес и голос Нила: «Женюш, досужный?» Возка сена мимо Дуньки (элементы разбойницких повадок до сих пор у мужика). Холодный морской ветер, тучи. Вечером письмо А. Ж<ивотову>, нервничанье (тяга в город). Потом осознанье. С А. баня. Закат — дымный пожар за лесом… незабываемо. Сильный порыв в тупик (Елена).

22 июля.

Воскресный день мужиков, характерный вид, их тоска. Мятущее. Грозные силы мятежей, таящиеся в глубине их душ, естественность порывов к водке.

Минутка в паренине [поле «под паром»]: забытые камни; достоинство земли. Но за этой забытостью величайшие процессы, от которых зависит все, что об ней забыли. <…>