14-19 декабря.

Трудно включился опять в работу (16-го — концерт Хайкина, 17-го — рождение Янцата). В итоге: 1) Подготовил программу 23-го; 2) Прочел Вейнгартнера; возился с «редакцией» Зандерлинга. Начерно («по первому разу») прошел Четвертую Бетховена; 3) начал Пятый ф-п концерт Бетховена.

Ажиотаж с домами в Финляндии. Покупка кой-чего из книг. Полное безденежье; очень тяжко висит вопрос о необходимости ехать в Москву… <…>

21 декабря.

Ровно два месяца тому назад условился о «встрече» с березкой на Чернышевой площади на 21 апреля.

Треть срока до этого — окутанного надеждой на просветление — дня уже истекла. Было это в тяжкий день 21 октября…

11–2 час. общая репетиция «Экстаза» Скрябина (успел меньше, чем думал).

22 декабря.

С 11 до 4 час. общая репетиция (цейтнот). Закончил «Экстаз» и на курьерских (хотя по настоящему) прошел всю симфонию Мясковского; нотация оркестру о профессиональном исполнении, независимо от симпатий.

23 декабря.

11–2 час. разразился результат цейтнота, выразившийся в снятии последней части сюиты «Китежа» (колокол в fis вместо f и т.д.) «Дохлая» генеральная «Экстаза» и Мясковского.

Вечером концерт (9-й):

Мясковский, Двадцать четвертая симфония

Римский-Корсаков, сюита из оп. «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии»

Скрябин, «Поэма экстаза»

2-е отделение хорошо: удалось импровизировать. Ценные замечания Каменского об отдельных материалах и тактах «Экстаза». Вчера — аплодисменты оркестра и особенно старика флейтиста.

24 декабря.

12–2.30 репетиция «Щелкуна» на 27-е. Чудесная, легкая репетиция. Успел всю вещь. «Как в любительском оркестре в лучшем смысле этого слова», — сказал Левитин. Утром трогательная похвала моей работы стариком Родэ: «У вас не бывает „зря“».

Прослушивание нового флейтиста: впечатление удовлетворительное.

Вечером с ночевкой у нас Алеша Животов (его «путь» в общественниках).

25 декабря.

Отсыпался и днем готовил «Времена года» Глазунова. Вечером собираюсь на юбилей Радио (приглашен в президиум?!!). Вечером впечатление насквозь серое. Мысли о прирожденном «туше» каждого дирижера в связи с поистине «суконным» тоном Радио-оркестра.

26 декабря.

11–3.30 общая репетиция «Времен года» Глазунова. Инцидент с Тризно, сорвавшего налаживающееся настроение. С великим надсадом прошли всю вещь.

Вечером приготовил репетицию назавтра. Читал великолепное (истинно реалистическое) «На горах» Мельникова [Печерского].

27 декабря.

Краткая, очень легко идущая генеральная репетиция с доделками с 11 до 1.15. Бесконечная общая усталость и чрезмерное спокойствие, которое вечером отозвалось

на 1-м отделении, лишенном праздничности (безобразия и демонстрация Тризно).

Вечером концерт (10-й, последний в 1944 г.):

Чайковский, «Щелкунчик»

Глазунов, «Времена года»

После концерта дружеское и светлое Zusammensein[спаянность] Хотховых, «Куртов», Коли Рабиновича, Пономаря-отца [А.В. Пономарева], Бори Шальмана. Дома у нас — Аля.

28 декабря.

На репетиции у Элиасберга. <…> В 2 часа «порка Тризно» за все грехи.

После обеда Кутя с окотом. <…> Маялся весь вечер, т.к. хотел разобрать папки с дирижерскими бумагами. Поздно вечером проиграл Четвертую Брамса — музыка, излучающая тепло, музыка пламенеющего сердца.

29 декабря.

Работал над редакцией Шестой Бетховена — исправлял «точки и запятые» (особенно динамику). После обеда — бухгалтерия. Вечером — вспомнил и проиграл «Иллюзии» Асафьева. Весь спектакль легко и с обычной скорбью вспомнился… ушедший, как и все многое, иное… Что до музыки, то вся она — функционально и драматургически — великолепна, являя прекраснейшие образчики «формы» (понимая сие синтетически). Не хватает лишь… подлинного таланта создавать материал…

30 декабря.

Отчаянное самочувствие и сон. Проработал над 1 и 5-й ч. Шестой Бетховена с 12 до 4 час. Затем начерно разобрал папки архива. Вечером на концерте Элиасберга. <…> Минутка в пустом, ночном зале.

31 декабря.

Отсыпался. Потом тщательно мылся, брился и пр. Лютик, как всегда, в коловращении лавок. Несмотря ни на что, витает некая торжественность «нового года» и нисходит какая-то аккуратность и тихость, как давно-давно… <…> Давно не было так просто, покойно, без всякой примеси ретроспекций или «ауспекций». <…>

В мире завершается очередной микроцикл… Конечно, все да будет, как будет, но если бы можно, хотелось бы, чтоб… «рухнутость» еще не окончательно перешла в новое качество, которое будет ничем иным, как уже начатком дряхлости. <…> Для этого надо, чтоб отдых, полный и настоящий, пришел до фиксации этого нового качества и чтоб до него оно не успело все поглотить… ибо пока еще только перетруженность, но еще не конец… А коли не конец еще, то хочу всей душой и помыслами, чтоб не приходил он дольше-дольше, чтоб когда уж он придет, встретить его душой — полной чашей, а не наполненной судорогами ужаса и скрежета уничтожения… В ожидании же его Видеть и Слышать, молясь, и еще кой-что выполнить, как, например, «нотатки» [от NB]. С ними пройтись по всему бывшему, еще раз попять, охватить, прикоснуться к нему (а их можно делать только пока будет пульс биться не мертвыми ударами) и сказать свое слово о пути Шостаковича — брата по Дням. Всем, кто пожелает этого и помыслит об этом в пределах мига, — шлю я помыслы и пожелания «долгого блага»… Да будет так. <…>

Пока это писал (7–8 часов вечера), несколько раз звала Жай [Ольга Алексеевна]; там в кухоньке — очаг горит. У него — Рыжик, хозяюшка вокруг теста, а тесто-то живое, таинственное, поднимается, живет по-своему… Там — я и булочки переворачивал, и рис промыл, и яйца очистил. Благо земное…

Звонил, с теплом, Пономарев. Идет в больницу к Люсе и сыну…

Итак, 1945 год…

1 января.

Вчера, после записи, еще тихо и уютно готовили стол. Сыграл 2-ю ч. Пятого ф-п концерта Бетховена. Переоделись. Со звонком будильника встретили вчетвером (Рыжик за столом, со своим блюдцем). Звонки по телефону, потом ненадолго к Янцатам. Утром встали поздно.

До обеда — 2, 3 и 4-я ч. Шестой Бетховена и начерно «Приглашение к танцу» Вебера. Потом вместе на тахте читали. Дрема. Разобрал папку с театральными материалами и дирижерскими, фото (начерно: Новосибирск, Москва; последовательно). Перед сном на часок к Нонне [Лощинской] (открытки «Феи кукол»). Хороший тихий день.

2 января.

Проиграл всю Шестую Бетховена по клавиру, выяснял нетвердые места и проходил их. Также довольно тщательно «Эврианту» Вебера. С 5.30 появление ребят — Володи, Лельки, потом Томми с Куртом и Ниной [Зандерлинг]. Лютик, елочка, подарки в мешочках (смутное ощущение предвзятости ретроспективного восприятия этого и подобного…). После их ухода еще занимался до прихода Рабиновичей (до 9.30). Библия; интересные Колины [Рабиновича] мысли о Шестой Бетховена — как о романтической симфонии; думаю, в целом не может все же получиться.

Чтение (как и 1-го, перед сном) «Петра» Мережковского, с его смутной ассоциативной сферой кошмаров (Тихон во 2-й главе), таких знакомых вообще, и особенно в последнее время окутывающих и пронизывающих подчас все восприятие… и особенно перед сном, когда ложусь и тушу свет. Вот отсюда и рождается желание молитвы, пристанища лампадного, иллюзорного (вероятно?) приклонения… Но хочу надеяться, что все еще раз дано будет преодолеть — как писал — 31 декабря вечером… и стать в покое.