15 февраля.

Морока со звонками Мариса [Янсонса]. Аля с утра тусклая: голова. Серо. Тает. 12.20 с Володей отбыли, не хочется уезжать… В 1.10 — на месте. Бухгалтерия. Пустыня, серый снег, мокреть. Пасмурное молчание. Только вороны разговаривают вдалеке. Быстрая раскладка в пустынных комнатах минувшего лета. В доме тепло. Обед. Неизменная Аня. Как всегда, сообщение новостей: в воскресенье разбило параличом Г. Попова, валяется без движения и языка, один в 15-м коттедже.

В столовой человек шесть. Оперированный Гутников. Звонок Али: сегодня Иннин денек — «Помолись». Ездила в этой связи, искала мне подарок. Видела Инну во сне. Завтра утром приедет. Домой с термосом. Вытащил стул на памятное крыльцо, посидел… Капель. Немое молчание. Постукивает дятел. Редкие машины на шоссе.

До 5-ти сладко дремал, укрывшись. 5.15 — у стола. За окном смеркается. Не шелохнет. Чернеют стволы елок. Зажег свет. Полистал вступление к «Под старыми липами». На ужин шел мимо домика, где жил в августе Шостакович, где видел его в окне в свете лампы склоненным над столом, судорожно и торопливо наносящим на бумагу иероглифы Пятнадцатой симфонии… Уже 7 месяцев прошло с тех пор…

Дома — глухое молчание. Тьма за окнами. Яркий свет лампы. Страх долгого очередного одинокого срока здесь… Сел было почитать… не читалось, думалось: напрасен страх, еще не успел я приготовиться, чтоб начать Быть здесь, как уже миновал целый день моего пребывания здесь… Достаточно вспомнить двухмесячный искус минувшей осени в Усть-Нарве, казавшийся неодолимым и нескончаемым и ныне в семимесячную давность скользнувший как миг; так скользнут и эти предстоящие 2 недельки, малые, не истекшие, — они уже в прошлом… Значит ли это, что вообще преодолен ужас сроков? Нет, конечно. Значит ли это, что готов ты к последнему своему мигу. Нет и нет… Но что-то есть уже «сегодняшнее» в будущих сроках и в последнем часе, в неизбежном их и осязаемом Приближении.

Жизни свойственно нетерпение. Ей свойственно хотеть. В основе Бытия лежит Движение. Движение — есть стремление. Стремление же — всегда поспешение… И только понимание этого осеняет нас знанием, гласящим: «не спеши», «терпи», «будь недвижим» (если можешь). Стремление Бытия и его самосознание — суть две противоборствующие, равнодействующие силы, фиксирующие мгновение Истины (фиксирующие «момент Вечности». Жорж!!).

16 февраля.

Около 10-ти позвонил Але. Выезжает. Лег спать. Время остановилось. Но пространство между нами сократилось и ушло! В 11.15 подъехала фисташковая машина. До обеда беседа о Ксении Владимировне, судьбе ее разграбленных вещей, пустой комнаты и т.д. Аля вчера объездила город — привезла мне Тургенева. До 5-ти — сон. Потом — вместе… Вечером немного радио. Рано легли. Вместе. Алины глаза обо мне: «чтоб я был, был, был…» Свет неистовой ее души…

17 февраля.

Ночью будил Алю «своими темами»: Саркисов и пр. дрянь. Перед обедом, на скамеечке у залива: три вороны вдалеке, на льду. Их расхаживание, мизансцены. Внезапный, точно по уговору, отлет их в лес. Весна света (глог! [деревце слепокура]). Солнце ощутимо греет: теплый мех воротника. После обеда — сон. Варюсь в проблемах предстоящих программ и поездок (проблема Фалика). Вечером настоящее слушание Онегина (Хайкин). Как хорошо!

18 февраля.

Весь день отравил себе и Але своими «дымящимися» проблемами… Ночью опять будил Алю на тему Пятнадцатой симфонии Шостаковича и надуманных сложностей отношений с ним (с осени по сегодня). В 7 час. ужин. В 8 час. позвонила дежурная: пришла машина за Алей. В 9 часов ее звонок уже из города.

19 февраля.

В 9 часов — восход солнца. Звонок к Але. До обеда: 1-я ч. Девятой симфонии Брукнера. Ясно. Светло. Явное начало Весны света. Изобилие нераскрытых, рыжеющих на солнце, гроздьями висящих чашечек на вершинах елок. После обеда — сон. Вечером «Дворянское гнездо» [И.С. Тургенева] и разговор с Алей.

20 февраля.

Как и вчера, до обеда — 2-я ч. Брукнера. Перед обедом — на скамеечке у залива. Воскресенье, много людей, лыжников. <…> С 5 часов до 9 у меня Фомин (поправки в книжке о Филармонии, вообще, в частности о Саркисове. Коньяк, дружески). В 10 звонил Але. Полумесяц. Звезды. Тихо.

21 февраля.

В 9.15 вышел из домика, а мне из-за деревьев навстречу золотой шар солнца. До обеда 3-я ч. Девятой симфонии Брукнера. Круг до горки мимо будки. Сон после обеда потяготный. С 4 до 8 у меня Данилов с «докладом». Толково; вызывает доверие (пока?). Ужинали. Вечером «Дворянское гнездо». Удачно заснул.

22 февраля.

Беспробудно спал почти до 8-ми. Но утро хмурое, тяжелое, давящее. Грустно, насквозь печаль. Но… не занимался…

вялость… После завтрака спал. Прочел оставленные Фоминым очередные гранки книги о Филармонии. По инерции многим уязвился, замельтешился в «завистях», «обидах», в «жадности». Вовремя вспомнив утреннюю печаль (и себя в зеркале), опять протрезвел (в который раз?!). Все это мышачья возня, все это даже не однодневки, а одноминутки. Чепуха… только возникая, все эти отзывы, оценки, «достижения» — не успев возникнуть — уже исчезают бесследно… Да что говорить! Благодарить Бога надо за все, за Алю, за нее надо молиться, чтоб была благополучна!! И работать в меру сил.

Закончил «Лаврецкого» и «Лизу». Вечное Создание! Для тех, кто имеет уши слышать, конечно. Вечное Создание о неотвратимом уходящем. В вечность всего, всегда, заново и как впервые… Записал кое-как (вот эти странички). А день тускнеет. В мертвенной тишине, тонкие, неодолимые, опускаются сумерки…

Часок до ужина сидел в молчании, не зажигая огня. Очень было благостно и утешно… Вечером Тургенев — «мелочи» (Белинский, Гоголь, Тютчев, «Клара Милич»).

23 февраля.

После завтрака до 12-ти провалился в крепчайший сон. Укладка, бритье (бьет предотъездная лихорадка…). Появление Саркисовой с еловыми ветками (их потом выбросил). После обеда немного дремы. (К Миллеру) и лихорадочное ожидание. 4.15 — черная «Волга» между елок. 5.20 — дома. Переодевка, седуксен. С Алей в 6.30 в Филармонию. Беседы с Даниловым, Б. Никитиным (библиотекарем). Пришла партитура Пятнадцатой [Шостаковича], но какая! Тихо-Хренниковская мясорубка музыки, толчеи, конъюнктур… Дома около 11-ти (ехали с Н. Рабиновичем). Никитин о Ларичеве в антракте.

24 февраля.

С непривычки всю ночь не хватало воздуху… Жара, удушье, просыпания… В 10.15 один в Филармонию. С Зоей Николаевной и Саркисовым о Марисе, о поездке в Молдавию; сообщение Стрижовой о никитинском подвохе по поводу Ларичева. В 1-м часу — за Алей, и в Комарово, наконец, вместе. Я ей — о докладе З.Н., Аля — о безобразии сына Никончука, удушившего никотином в интернате кошку… После обеда сон. Я встал часов в 5, ушел в «кабинет». Сел с Тургеневым. Вышла Аля. Я взял листать Пятнадцатую Шостаковича (ничего не понимаю… кошмар какой-то…). Аля исчезла — я, мол, взялся за партитуру, — закопошилась в столовой с нотами. Принесла мне Пильняка. Села с газетами. Я — с интересом — с новой книгой. После ужина Аля, наконец, дозвонилась домой: все в порядке.

25 февраля.

Проснулись с радостью друг к другу. Аля, в рубашечке, ко мне. «Всячинка» и «удачный» вариантик у Али. Оба в кабинете: от покоробленной коробочки с шахматами, через коробочку Инсбрука — серия гастрольных воспоминаний: площадь Инсбрука, площадь Клужа, Краков, Вавель, лодзинский кошмар и т.д. Прогулка (кружок) по репинской лесной дороге, «мокрыми» арендными дачами, еще направо, и неожиданно для Али очутились на своей территории. После обеда <…> сон. На ужине — появление Оника. Вечером читал Пильняка. Кой-что вслух. Аля — с газетами.