В ночь на 31-е звонил Шостакович и сообщил, что скрипичный концерт в Америке исполнен 29-го с успехом. Пойдет еще 30-го и 1 января (дирижер Митропулос).

31 декабря.

Суббота. 12–2 час. у меня Богданов-Березовский со своей книгой обо мне. С 2 до 5 час. в Филармонии (вопросы: трубача Большеянова, альтовой группы, утрясание итогов вчерашнего конкурса, беседа с Шафраном о группе Vcl (виолончелей) и т.д. По дороге домой — подарочки Жаю. Вечером на 1-м отделении Курта (миниатюры). Новый год вдвоем и с мамой, Клавой и Тишей. Потом — внизу у Янцатов.

17 марта.

Выехали вдвоем с Федей в 11.10 утра. Пасмурно. Непролазные снега. Вокруг царство инея — белых кораллов. В 3 час. подъехали к переезду за Нойтарму. В сосняке лошадь с саночками. Перегрузились. Бодрой рысью за полчаса добрались до дома.

На обед: налимья уха, 100 грамм, блины. Достали из амбара тюфяк, Машка со знанием дела постелила мне постель. Толенька затопил печку, разобрался в припасах, сдал их Маше.

Часов в шесть прошелся до повертки к нашему домику. К нему не попасть: глубокие сугробы; в лес без лыж — и думать нечего. Нигде ни тропки, только одна пробита от дороги мимо Янцатов на озеро. Сумерки. Седое молчание лесов. Тишина мертвая. Как в глубоком подземелье. Но там оно замкнутое. Здесь же — безграничное, всеобъемлющее.

За чаем беседа с Машей о русских царях. Легли рано, в 10 часов. Заснул крепко.

18 марта.

На рассвете разбудил крик петуха: куры у Машки зимуют за стенкой в соседней комнате. Сквозь дрему с лаской и улыбкой слушал петушиный крик, тихие, тоненько журчащие куричьи разговоры. Встал в 9. Маша уехала в Саккалу с творогом. В «домахах» — Иван. В 10 час. пошел к домику. Толенька и вызванный в помощь Витька расчищают от шоссе к нему дорожку.

Густой туман. Лес в мохнатом инее. Морозит. Но с полудня туман поднялся, поредел. Сквозившая в нем белая облатка солнышка брызнула ослепительными лучами. На снегу легли синие тени. Нежное, заголубело небо. Только над мхами у озера долго еще мерцала туманная мгла. Иней на ветках стал просвечивать, таять. Ивняки закоричневели, зарделись на солнце. Каждый куст, деревцо очерчены белой гривкой не успевшего растаять с северной стороны инея.

Подошел на лыжах Иван. Открыли домик, вошли: надо изобретать двойные рамы, без них в домике не прожить, пока холодно. На обратном пути поднялся мимо Янцатов на высокий берег — постоял над озером. По снежной равнине его протянулись тут и там голубовато-сизые полосы: это яркое, теплое солнце уже начало свое дело. Дома посидел у амбара на припеке.

Чистота… Тишина… Благодать… Вдали неторопливо пролетела ворона. Каркнула на лету. С вершины березы ей ответила другая… И опять тишина, морозная чистота, теплые лучи солнца…

Скоро появилась Маша. Стала стряпать обед. Я — у себя сел записать денек. По радио передача о Римском-Корсакове: «…слыхала я, слыхала…», Волхова Весна, «…спроси меня сто раз — сто раз отвечу…», и наконец, «люблю… и таю»…

И странно, больно и остро было сочетание этой моей новой, сияющей за окошком весны с веснами, несчетно минувшими, с пронзающей и нежной скорбью о навеки растаявшей Снегурочке…

И еще глубоко в душе: мама, Лютик… и все мое зло к ним обеим… непоправимое…

После обеда рискнул встать на лыжи. Против ожидания дело пошло сносно. Пересек поле, прошел к домику нашему. Еще вчера окруженный нетронутой снежной пеленой, стоял он в глубоком сне, затерянный в молчании сугробов. А сегодня ведут к нему цепочки следов, прорыты вокруг в снегу дорожки-ходы, и вот, будто ожил он и стал зовущей к себе и укутной норкой человеческой…

Около 6-ти вернулся домой. Иван топит печку. Машка кейфует на кровати. Я — немного отдохнул и опять пошел на волю: манит весна. Прошел за Загурского, по шоссе. Около 7-ми солнышко коснулось леса. Заголубел снег, засияли крыши сараев. Вот уже закатилось солнце, вот уже погасла и багровая полоска, окаймлявшая зубцы леса, а на сиротининской горке еще долго полыхали огнем и не гасли стекла чердака.

Зашел навестить Островских-стариков. Когда шел от них домой, мороз заметно усилился, даже снег стал поскрипывать под валенками. Вечером (до чая) всей семьей, включая Фунтика, сидели в моей комнате, слушали «Пучину» Островского: «Я буду счастлив, ты будешь счастлив»…

19 марта.

По ночам крепкие морозы: до 25°. Утром — царство белоснежных кораллов инея.

Никакими словами не сказать светозарность Весны света… Потоки низвергающихся солнечных лучей, сияние снегов, возносящееся в бездонье, голубое небо слепят, ошеломляют, даже оглушают… Сугробы усеяны искрами всех цветов спектра, будто горящими, переливающимися драгоценными камнями; на деревьях, как крохотные зеркальца, дрожат и поблескивают кристаллы инея… Идешь, и еще, и еще раз дивишься неправдоподобности, с которой так часто встречаешься в Природе. Неправдоподобности Пространства… Молчания… Света…

В 11 часов пошел с Иваном к домику: я — пилить дрова, Иван — мастерить рамы. В 2 вернулись домой. Иван резал стекла, я подремал до обеда. После обеда опять отправились к домику. Я, на сей раз, — дрова колол, потом откопал колодезь из-под снега. Пришла Маша. Затопили русскую печку. Запахло дымком. Похоже на то, что в домике можно будет жить и что он будет держать тепло при двойных рамах. Машка залезла в колодец, стала рубить лед. Колоть пришлось долго. Только на глубине полуметра показалась вода. Тем временем Иван закончил вставку рам. Мы закрыли трубу в печке, заперли домик и в 8-м часу пришли домой.

20 марта.

С Ю. Островским пришла посылочка (рубашка) и письмо от Жая. После завтрака на лыжах прошелся до домика: проверить, как отразилась топка и держится ли тепло. Результат пока ничтожен: надо несколько раз прогреть печку.

В 12 час. сел писать дни. Иван с Машей ушли на озеро. За окном все сияет. Сегодня много теплей. По откосам снег заметно уступает солнцу: становится ноздреватым, а местами, на угреве, протаивает трубочками наискосок до самой земли.

В 2 час. пошел к озеру. Около Янцатов встретил возвращающихся Машу с Иваном. Отобрал у Ивана лыжи и прошел по озеру вдоль берегов к Ипатьевым и через прибрежный березняк и заросли ивняка — домой.

Голубое небо, снежные просторы — в светозарном молчании. Уже горяча ласка солнца. На снегу множество следов лисиц, зайцев. Шел и жалел, что не научился читать эту замечательную книгу ночной жизни зверьков. Но вот набрел на парный лисий следок: две цепочки отпечатков ровненько тянутся рядом. Ну, — тут и я понял в чем дело: лис с лисичкой.

Домой пришел потный, переоделся, вытерся одеколоном. С удовольствием с покряхтыванием вытянулся полежать.

С 6 до 7.30 провел у домика. Попилил дрова, протопил русскую печку. Зашло солнышко. Похолодало. Высоко в небе повисла бледная краюшка полумесяца. На тускло засиневших сугробах кой-где появились отблески: это затянуло ледяной корочкой оттаявший за день снег. Стало смеркаться. Над потемневшим лесом протянулась рыжеватая полоса зари, В ее отблесках олешники и березняки стали дымно розовыми, ивняки — багрово-желтыми.

Дома снисходительно встретил меня цепной, свирепый Жулька (овчарка), с которым я тщательно налаживаю добрососедские отношения. И он уже не рычит и не рвется с цепи при виде меня, как это было в первый день. За чаем беседовали о годах войны, вспоминали эвакуацию. Около 10-ти полегли: Иван ночью поедет в город.

21 марта.

Плохо спал. В 11 часов пошел на лыжах на уголок Ипатьевского мыса, где вчера на камушке забыл перчатки. День, как и вчера, безоблачный и яркий. Над равниной озера — тонкий парок, берега затянуты дымкой — это в жарких лучах солнца испаряется снег. Обратно шел зарослями, разглядывая следочки. В одном месте пребольно ивовой веткой захлестнул глаз. Придя домой — лег подремать. Сладко спал с 1 до 3.