Вечером прилаживаю лампу и фото Коли, нас с ним; появление тети Кати с дочкой. В постели — страх грядущей ночи. Коля у меня довольно поздно; он — о сроках (!!), затем о своем «первом» Медведкове. Неожиданно крепкий сон, спасло утомление и шок сегодняшнего дня. Киска ночевала.

11 февраля.

Сквозь сон чувствую переступание крохотных лапок по ногам. Долгая усидчивая работа; с 11 до 5 час. В промежутках Леша, Нина Ник.; обед; ответ на записочку Лютика. Прошел 5-ю ч. «Фантастической» и основной анализ «Болеро» (всего 5 проведений!). Проводы внизу отъезжающих; с Наташей и Щербачевым (!) до пеньков; затем один направо, до последних сосен у поля; часок на пеньке. Сумерки; неуловимые ассоциации от группы сосен на фоне бледных, туманных зубцов дальних перелесков; сумрачно; очень тепло; похоже, что во влажной дымке земли совершаются первые попытки весеннего «претворения»: с ближайшим солнышком сырость может обернуться Капелью весенней радости; и хотя ветер еще не тревожный и «не пахнет волчьей мокрой шерстью», но если мороз, все равно на солнышке сосульки на кончиках сверкнут капелями и к ночи будут вырастать.

Вечером Коля и Щербачев. Сущность Щербачева — несбывшийся вождизм (из рассказа его о приемах воспитания «рядовых»), <…> С 9 «вечеруха» у персонала; полчасика перед сном с Колей у входа — отдых. Вечером до половины прочел «Манфреда» и Асафьева «О Манфреде». Ну и язык!!!

12 февраля.

9 час., встал и т.д. «Кис» опять пришел. Занятия: учил наизусть темы «Болеро» и дальнейший анализ целого; 1 и 2-я ч. Четвертой симфонии Брамса и немного у рояля. В общем, с 10 до 5 час., включая обед. Но не продуктивно: тяжело голове и смутно, беспокойно… (Смешение вещей; срок — четверг.) 5 час. — 6.30 на пни, маршрут «№1»… Сначала неорганичность: начал насильно возвращаться к проблеме обратного мгновения. Понялось: 1) мука от партитур в природе еще в «пустошке» (Малер), потому что, будучи в инерции произведений, рефлекторно минуя внутреннюю готовность — «вникал» в совершение среды. Этого нельзя: в этих случаях природа только среда-целителъница, врачующая благом; надо ей только отдаваться пассивно… Догадка о том, что хорошо бы переключаться в подобных случаях новым «действием», ассимилирующим со средой (например, рыбной ловлей и т.д.) <…> 2) нормальное течение общего возможно только при отсутствии сроков и непомерных норм (в профессиональной работе — партитуры, в смысле количества часов и обязательных сроков), которые не только обессиливают и физически губят голову, но неизбежно завладевают своей целеустремленностью, захватывают «одержимостью», при несущественности же всего «дела» — родят кошмар и беду…

Дома на лесенке сидит «Кис»; узнал меня в шубе. Долго гулял по мне, по шее и курлыкал. <…> Мы с Колей полчасика внизу, у входа (воспоминания Новосибирска, Токсова и пр.). Тихо; каплет… 11.30 передают о Конференции. Всеобщее сидение в коридоре; Щербачев на лесенке разъясняет; его бледность и какая-то наполовину отторженность и застылость, неуловимая и жуткая (одни глаза живут). Вспомнил Ивана Ивановича Соллертинского незадолго до смерти… Пошел к себе; киска ночует.

13 февраля.

Проснулся в 7 часов, выпустил раздутую кискину фигурку; потом сон до десяти. С 11 до 2.30 без усилия и с удовольствием вникновение в вещи и работа; 1 и 2-я ч. «Фантастической»; 1 и 2-я ч. Четвертой Брамса; последняя немного на рояле. Проигрывание.

После обеда несколько взволнованное состояние всех: сборы к отъезду Щербачева. Каждый возвратится отсюда на свою стезю; надолго ли?.. Мое: «как паровозы, выходящие из ремонта». Щербачев дрожащий, «приливный»…

Я — направо и по тропке к пеньку (дальнему), за почками для города. Смеркается; очень темное небо; по-прежнему подтаивает; без мыслей спешу до темноты; тяжелая, рыхлая и скользкая дорога; разогрелся до испарины, хорошо! Показалось, что дали все же предвесенние и чуть-чуть томят (рельефностью кущ).

Дома устройство почек; все спят; минуты томления; котенок так и не явился; все думают пропал. Немного дремы; ужин; с Наташей на минутку к тете Кате. <…> Лег поздно, в 1 час, недоволен…

14 февраля.

В 7 часов утра кискин «выпуск». В 9 час. — два трогательных появления: Верочки с прощанием и киски, вернувшейся «домой». С 11 до 3.30 занятия: 3 и 4-я ч. «Фантастической»; 3-я ч. бегло и 4-я ч. Четвертой Брамса; углубление схемы Болеро. Не очень складно: опять «порция» и невыспанность (немного). В 3.45 — звонок Лютика. Обед; массаж с «Д’Арсонвалем» и разрешил себе напоследок соснуть. Спал с 5 до 6 час. Маленький выход на воздух: минутка у входа на скамеечке, затем в сторону железной дороги до горы и обратно. <…> Над спуском к равнинке: еще не совсем стемнело; падает редкая пороша; прозрачность и омытость воздуха; легкий мороз; полное безветрие. В глубоких сумерках вдалеке, на путях, группа ярких фонарей; редкие огоньки домиков вблизи среди деревьев; от прозрачности и ясной тишины как то особенно благостно и мирно, мирно…

Дома полежал после «вливания». Ужин и спешный душ; холодно и сыро, обогревался горячей струей; быстро к себе. Явился «Кис». Запись дня, на минутку у [доктора] Рысса (о «творческом» в лекторстве). Последний вечер мой здесь истекает. Благодарю судьбу за данное мне; задача одна сейчас: с полученным пополнением сил обеспечить всем нам должное лето. Осталось только 3 месяца… Как это выйдет? Пока не вижу.

Сейчас же вечная грусть заключенного отрезка жизни; радость дома, взволнованное беспокойство: не утратить бы вновь установленного равновесия и осознанного опыта трех

с половиной лет (помогшего установить это равновесие) в связи с «делами» и задачами жизни. Не забыть: в случае невозможности сочетать «внутреннее» и «внешнее», временно, в силу специфики периода, разрешить себе уйти целиком в «дела» (в количественную их сторону), не забывая о сознательности и временности этого ухода. <…> Благодарю снега, елки, жизнь — и в ней моего спутничка, единого и кровного. Да Благо будет Всему и Всем, и моей старухе бедной… и моему домовичку, очажному бесику — Рыжику; пусть его деньки так же продлятся до крайности.

Зашел Коля, вместе к Наташе, там — Анна Максимовна. Коля еще ко мне, тепло и с грустью «покурить».

29 августа.

Еще раз на разрозненных, кажущихся мне бесследными путях своих, в этот час глухого осеннего вечера на чуждой мне земле, еще раз открываю эти листочки, чтоб тем самым внести еще кусочек неупорядоченного, несобранного… Ну, что ж. Но что же делать-то, Господи?.. Или уж и ничего не делать??. Так-таки и ничего? Видимо, так. И след мой «бесследный», видно так, а не иначе, тянется цепочкой в вечности, как след «Оленя Песчаного Холма». И кто захочет, и кому дано — тот увидит его и уследит. Но может так стать, что некому будет и уследить: никто не захочет или просто не будет никто… Не будет. «Бог увидит», «Бог — все-е-е видит». Так говорилось, и поднимался палец вверх… И тогда слушалось это, и виделся этот чей-нибудь поднятый перст; и было безопасно душе в окружающем теплом сумраке горниц — как в норке зверьку; и сны были сладки тогда… «Бог все видит», «Накажет». А вдруг — простит? Если попросить? Если помолиться?? Кому помолимся? Кто простит? Кто накажет? А вдруг — простит?! Нет. Говорил раньше: вот — иду, вот — пойду. Теперь — тихо ступаю, переступаю хромо. Ужели так… Как скоро… Пока мыслил и созерцал «быстротечность» и «проходимость» — уже и срок мысли и созерцанию приблизился и вот-вот наступает… Не предвиделось только одно: иссяканье, убогость и немощь.

А было ныне вот что: восьмого июля переехали в Пюхяярви. Долго пребывали «пластом» и… ловили рыбу, много. Немного отдышался… Приезжал на два дня Кирилл, и мы горько и горестно припали один к другому и — с нежностью и теплом конца — расстались опять: он скрылся, прихрамывая, за поворотом дорожки, полуобернувшись сутуло, как бывало скрывался в кулисе Квазимодой в «Эсмеральде»… Еще: умерла Тася, умерла Галочка. Мама сращивает ногу в больнице; мама — абсолют; мама сейчас и всегда — та самая, которая глядит мне из детства; мама потому без уступки; поэтому в своем кошмарном уродстве (для стороннего глаза) неустанна, в своем ужасе неприятия истинного мира, неустанна и в фикции и действительности абсолютного своего существа… Помню, как подобное «абсолютное» в лике Марианны чуть не пригвоздило меня к себе навсегда… Но сказать это, конечно, не скажу ей, не смогу или не сможется как-то, как всегда…