Обед. Чуточная дрема. Отъезд «гостей». <…> Сидение у входа. Тяжкое качание в ветре снежных еловых лап; тяжесть чувствуется и в том, как широко и медленно пружинит обратный размах ветви.

Вечером визит к Корчагиным, прибывшим сегодня втроем.

5 февраля.

<…> Безветренный день. По-прежнему серо и очень светло. С Колей по тропке через шоссе на озерцо. Он на берегу на пне, я — к двум кускам вырубленного льда. Два мужика и баба на паре цугом вытягивают в горку зарывающееся в сугробы сосновое бревно. Настоящее молчание. Давно знакомое мреяние [мерцание] в глазах при лицезрении неподвижности мига; взор как бы ищет движение застывших ветвей; при этом ощущаешь все зримое в своей неподвижности вкупе — будто несется в неприметном и стремительном движении… Покров сугробов до того ослепительно бел, что глаз не улавливает его поверхности; снег кажется белой бездонностью (нескончаемой субстанцией). Коля сказал, что издали — на льдинах, — сгорбленный, я был «как гном».

После обеда сон и, ввиду решения заниматься… в сумерках пошел на свои пеньки «собраться с силами». <…> Пни в круглых высоких снеговых шапках, по бокам тоже облепленные снегом, со сквозящей чернеющей корой стоят как исполинские грибы молодые (без развернувшейся шляпки), больше всего напоминая красные, с их пестрой, бело-черной ножкой в заусенцах. Над моей головой широко раскинулась графика ветвей и сучьев большой березы: точно кровеносная система сосудов в живом теле резко виднелись они в небе; наглядно видно, как и почему складывался путь во времени сучьев и мельчайших веточек, своим «телом» фиксирующих его в настоящем миге.

Настала такая минута, когда сумеречный снег на ветвях елей сравнялся с цветом неба, и тогда стало казаться, что все деревья — сплошь в просветах. Очень издалека и еле слышно доносилась песня красноармейцев: «Белоруссия родная»; из снежной дали она прозвучала как голос Новосибирска. Живо представилась наша комнатка, с прильнувшей к окну зимней ночью. Тахта, уголок с лампой, пианино… Сообразил, что сейчас там около 10 часов вечера. И вдруг вспомнил, что сейчас, год тому назад, был антракт во время первого исполнения Восьмой симфонии Шостаковича…

Вечером, с 8 до 11 час., занимался «Фантастической». Начерно прошел 1-ю ч. Вначале — форменный припадок отчаяния и протеста. В итоге заснул около четырех часов… (Щербачев рядом тоже «плавал»…)

6 февраля.

Несмотря на невыспанность, встал рано. С 11 до 1 час. прошел 2-ю ч. «Фантастической» Берлиоза. После «Д’Арсонваля» [процедуры] вышел свободный на сегодня; долго и с непосредственным наслаждением открывал новые места: вниз на прудок, мостик, новые тропки; присматривал «кадры»; заготовил площадочку на холме для съемки чудесной, тяжко оснеженной, огромной еловой лапы и ствола. Коля в это время на лыжах, по маршруту «№1». Вдалеке — его высокая, четкая фигура сквозь кусты. Очень тепло, безветренный редкий снежок; незаметно оседание инея: сосны и березы поседели. Обед, визит тети Кати (??) Не за котенком ли, который с воплями вломился утром прямо ко мне?

Неужели же, наконец, дается счастье сделать партитуры неизбежным «трудовым часом»?! С истинной простотой и без власти их над всей жизнью?! Надо их делать всегда с утра. <…> И в них осуществить мгновение, суммируя тем самым опыт и намерения трех лет!! Вот было бы истинное счастье…

Хотел идти на пеньки проводить день, но Щербачев намеком просил помочь в проводах В.И., что я и сделал. На обратном пути вдалеке — зарево фонаря паровоза, пыхтение и погромыхивание поезда. Щербачев: «Сколько чаяний связано с ним!» Вспомнилось аналогичное с Любошом, весной 1942 года в Толмачеве; только тогда о весеннее дуновение из степных просторов, «пахнувшее несбывшимся». Любош тогда остановился, повернулся к ветерку и солнцу, понюхав, утвердительно сказал: «Пахнет»; и мы пошли дальше.

Вечером неожиданно приступ вздернутости, сердцебиения и всего прочего, знакомого по городу. Пение с Колей «Уж вечер»; собеседование у Щербачева. Краткое чтение «Очарованного странника» [Лескова]. 11.30 — сон.

7 февраля.

Встал около десяти. Разбил чашку, очень жалко… Выпущенный с вечера «Кис» явился без аппетита и, видимо, нездоровенький: сразу лег спать. С 11 до 2 час. с небольшими перерывами газета, «вламыванье» — занимался. (Пройдена в целом 2 ч. «Фантастической».) В 2 часа прояснело: засветило — хотя и очень нежно еще — солнце. Быстро снимать «лапу» и «грибы». Затем на пеньке под березой. Явные проблески весеннего веяния: после ухода солнышка за лес потрескивает слабый наст; освещенная береза роняет льдинки с обмерзших ветвей; стрекочет сорока; нежно-голубые, чуть лиловые тени в следах и на тропках (свежий след русака). Неверно говорят: «наступила» тишина, надо говорить: «выступила» (или, в крайнем случае, «возникла»). <…> Характерным в этом отношении и был ответ Коли на озере (на мое указание на тишину): «Какая же тишина: стреляют, кричат…»

Дома массаж и сразу обед, «Кис» играл и пошамал; вот пишу (5 часов). Сейчас немного прилягу (за обедом грустно и тревожно екнуло сердце, когда подумал, что надо ехать в воскресенье и осталось 4 дня…). В сумерках, круп из главного въезда налево, на озеро; часок на свае; затем на пенек (к себе) и домой. На озере мреяние и наплывы в глазах; вдали давешняя изогнуто-наклоненная береза, дзот, как курган, и две сосны.

Вечером все у Анны Максимовны в кабинете.

8 февраля.

Неуверенное и тщетное ожидание приезда Лютика. После завтрака (с 11 до 3) занятия «Фантастической» (4 и 5-й ч.; у рояля — 3-я ч. и «места»).

Прогревание; после обеда — сон. Дочитал «Очарованного странника». Вечером с Колей час сидели внизу. (О Шапорине, о старом прошлом и пр. — легкий осадок; нарушается простота с ним во мне). В постель 11.45 (до этого у Анны Максимовны на минуту). Гомон соседей.

9 февраля.

Рано, бодро навстречу [Лютику]. За ночь завал снега. Сидение в пурге на колышке; в крутящемся снеге знакомая фигурка; завтрак; маленький роздых и к Дворцу Вяземского: новый забор и старые, как из сна или Люшиных, или билибинских сказок, ворота дачи Кузнецова; березовая и липовая аллеи; рыхлый, неутоптанный снег дороги; «мои» елки — однобокие, серые, вечные, суковатые; искусственно-коренастые липы перед фасадом; скамеечка; липовые почки как крошечные румяные яблоки.

Очарование фасада старого деревянного дворца, зимнего пруда напротив, склоненной над ним березы, смешанных деревьев парка. Облик певучей задумчивости отличает подобные усадебные места, отражает свободный — «избыточный» — лирический досуг. А ведь всякое «пение», строго говоря, тоже от избытка или от «досуга». Существо прелести этого облика заключается в сочетании упорядоченной, удобной, «приветной» Природы, с ее полной свободой и неизбежным одичанием. Все, что в ней явно (за редким исключением). Ведь подлинная Природа человеку негостеприимна; она с трудом принимает, редкого. (Вспомни «благодатный лес» как исключение в дикой Природе.) Во всем сказанном есть что-то аналогичное с существом эмоции «охоты», сочетающей инстинкт первородности с «высшим» созерцанием. <…>

10 февраля.

…Разбросанность, продолжение коловращений. В итоге «из-за сроков» и на основе «дерготни» мое ослепление и бунт: «еду в город завтра». Ее горе и слезки… клубок взаимного проникновения, неудержимость инерции, очень сильная боль нервов, звонки Пономареву: заказ и отмена машины… вскрытие напряжения в добро и «кровность». Обед. Отъезд Лютика. Я — на пеньке, отгрустить и утишиться в чистоте и тихости сумерек. <…> Часок грусти, стремящейся вылиться; попытка стихов. Всего две строчки: