На обратном пути зашел на горку к детскому садику. После снегопадов здесь еще никто не был. Шел по целине, ступая вдоль желобка засыпанной снегом лыжни. Прошла здесь до меня по таинственным своим лесным делам только одна киска, оставив цепочку следов с ясно отпечатавшимися подушечками лапок.

Домой пришел в 12.30. Отдохнул, посидел и пошел за кипятком, увы, не принесенным услужающей теткой. У столовой на сосне пара ворон. Карканье самца, гортанное, переливчатое, нежное, певучее — явная любовная песнь. После 6–7 карканий — пауза. Во время «пения» разворачивает веером и сворачивает хвост, похлопывает легонько крыльями. Самка, подтянутая, слушает и во время пения проделывает те же движения, хотя слабее. Внезапный отлет самки. Карканье вслед ей самца. Но уже совсем иного «окраса» и колорита: резче, звучнее, значительно выше; не то вопрос, не то напутствие (не грубое). Появление вблизи сосны людей. На сей раз карканье обыкновенное, резкое, картавое, крикливое, что называется «во всю воронью глотку»; предупреждение всем: «будьте начеку!»

После обеда сон до 4-х и чтение Т. Манна. Потрясающе!!. Какой ум, какой дар, какое проникновение!..

Мое счастье — это моя ПЕРВОЗДАННАЯ способность «открывать» мир, как чудо. Присущей мне некий «антиснобизм». Черта эта, несомненно, связана с малыми знаниями (незасушенность «эрудицией»). Это как бы свойство человека, долго бродившего в сумерках и пораженного красками в луче света. Это навык в мелочах находить и видеть многое. Это навык в знакомом, обыденном открыть Новое (Дерсу Узала!).

В 6 часов звонил Але. Все так же. Чуть лучше. Тамара еще раз уколет полиглобулином. Зашел до ужина к Дембо. О том о сем (о Капелянских). Дома записал день и долго, как гениальную партитуру, читал и ИЗУЧАЛ «Будденброков» (!).

20 марта.

Утро солнечное, но весь день мой сегодня неполадливый, как внутренне (курево, валериана и пр.; явно перенапрягся вчерашними записками и поздним чтением Манна), так и внешне. После завтрака, подремав, по настойчивому совету Дембо, со знакомым чувством ненужности и тоскливости (как во время хождения по заграничным магазинам) обошел, оглядел и записал адреса дач на «лесной дорожке» на предмет предполагаемой аренды. Вернувшись, попытался читать, не смог из-за полной рассредоточенности.

Пошел пройтись на горку Инны. Хотел нарвать для дома почек и сережек, но, к удивлению, ничего не обнаружил: почки еще совсем зимние, а сережек просто не нашел даже на ольхе (!).

Встретил Пена, тут же заговорившего о союзно-филармонических делах… (в смысле моего контакта с союзом). Зашел на залив, подышал. Потом отправился на «акимовскую скамейку». Только расположился, как появился Мнакацанян <…>

Закончилось все обедом с ним, Пеном и подошедшим поздороваться Сохором… Надо же!!! После обеда крепко дремал. Проснулся разлаженным вконец, с болью нервов. Но Томас Манн на этот раз сделал свое дело: собрал-таки меня и увел по стопам идущего в школу маленького Ганно. День нахмурился, потемнело, пошел отвесный редкий, мокрый снег. В 6 часов, как всегда, говорил с Алей. Ей не хуже, но и нельзя сказать, чтоб заметно лучше; говорит бодро, хоть и тоненько. Объясняет тем, что спала. Заглянул к Дембо. В 6.30 был у себя, принял лекарство. Зашел Мнакацанян, как всегда хоть и приятный, но как-то все недоговаривающий. Опять озабочен своей лимфатической системой.

Утомительный ужин с Пеном и Дембо. Наконец в 8 часов оказался в тишине своего домика и, немного успокоившись, записал день. Потом, постепенно освобождаясь от пустячных треволнений, включился в Великое восхождение мысли и Духа и последних страниц «Будденброков» и закончил их в 11.37 вечера, что и отметил на последней странице книги, окруженный Молчанием ночи в полноте тяжело и медленно бьющегося сердца… Аминь.

13 февраля.

11.55 выехали с Володей в Комарово (Аля на репетиции Янсонса). 12.45 на месте. Занесли чемоданы в домик. Коттедж новый (№ 21), светлый, по-видимому теплый. Не стал раскладываться. Запер дом, проводил Володю и остался один с чувством неприкаянности и отрезанности. Знакомые домишки кругом, сосны, снега… Снежная тишь, хмурое небо, сыплющий мелкий снежок, безлюдье. Оформился в бухгалтерии, зашел к Арапову. С ним, как всегда: от Китая — до загробной жизни.

Обед. Почти никого знакомых. Дома разобрал барахлишко (планировка, как в 16-м коттедже, когда была Инна: так же виден из спальни кусочек «гостиной»). Перекур в «гостиной». Знакомое молчание, густое, шумящее в ушах. За окном — голые зимние березы. Окоченелость, чернота их веток, таких гибко-послушных малейшему дуновению летнего ветра и похожих сейчас на связки проволочных прутьев.

Прилег. Задремал. Проснулся от мяукания. Сквозь сон подумалось: «Опять Кисаня…» Очнувшись, не сразу сообразил, где нахожусь и что мяукают под окном местные коты. Было 4.30.

Стал листать «Франческу да Римини» Чайковского. Незаметно увлекся. Поражен был до глубины души, увидев, какое смутное, самое отдаленное понятие (!) я имел о ней, хотя дирижировал ее не один десяток раз! Сегодняшними глазами и ушами увидел и услышал в ней множество неувиденного, неуслышанного, незамеченного?! Ряд мест текста ее открылись впервые. Сразу возникли «проблемы», неувязки темповые, динамические и пр. и пр. Можно сказать, что д.с.п. [до сих пор] я эту вещь просто не знал! <…> Посмотрел и вступление к «Парсифалю», да… вот где нужно знать НЕЧТО, чего и следа нет в нотах: Дух и стиль старика Вагнера!!.

Тем временем незаметно смерклось. Пошел ужинать. Ровно в 7 позвонил Але. Сразу же — и она ко мне. Рада легкости и простоте телефонной связи: не надо ни заказов, ни талонов. Пришел к ней заниматься маленький «Алексей Николаевич» [Алеша Соболев].

Дома затеплил «свет». Записал первый свой день здешний… Уже 9.15. Боже мой! Еще звучит в ушах Алин голос, а утекло уже 2 часа после нашего разговора (в неотвратимости, молчании, мгновенности). Заболел Друскин: какие-то события в желудке…

14 февраля.

Встал около 8-ми. Прибирался, брился. Когда отдернул шторы, окна уже светло голубели. Разгреб снег на крыльце (тетки-«услужающие» — выходные) и пошел завтракать. (Работающий дятел). Дома позволил себе лечь: плохая голова (снотворное, курево). Проспал до 11 часов. С 12.30 до 2-х сделал первую проминку: к горе и до ж.д. полотна, шагалось неплохо. На горке сделал только одну передышку. Множество воскресных лыжников на дороге. День пасмурный, ветреный. Деревья роняют снег, летит снежная пыль. Лес сумрачен, совсем еще по-зимнему тускло чернеет. Еле заметный, проступает коричневый ореол олешников, сережки еще скрюченные и совсем маленькие. Но несмотря на это, уже ясно ощутимо нарастание Весны света. Да и самец вороны на сосне долго каркал-токовал, ныряя на ветке совсем не по-зимнему, а призывно, нежно-утробно… Пронеслась электричка, опутанная снежными завихрениями…

В 2 час. позвонил Але. Два «удара»: 1) нет Гоши и 2) подлый звонок H.С. Московцева (КГБ) «с просьбой» отпустить Людевига со 2-м оркестром. Придя домой, почти до ужина пребывал в тряске и беспомощном возмущении. Особенно по поводу звонка H.С. Сообщил Онику (Саркисову), тот тоже возмутился, зная суть дела и его «причины». Не мог, конечно, заниматься, как намеревался вчера, только переписал в новую книжечку московские адреса.

В 6 часов позвонил Але. Собирается на концерт. И [позвонил] Московцеву: только высказав ему свою категорическую точку зрения, немного успокоился… До ужина у Араповых. Там сплошь о Раке, о С. Пене, о Друскине, Онике и даже о Кремлеве (?!!).

Кружок по территории. Дома — запись дня. Позднее листал «Франческу». Но прекратил: прилив, сердцебиение.

15 февраля.

После завтрака крепко спал. Разбудила уборщица и приход Алексея Александровича (директора). Заглянул проверить горячую воду. Посидел в «гостиной», послушал радио: арию Ленского в исполнении Козловского и гениальные лоскутья «Половецких плясок» Бородина (Мелик-Пашаев). К обеду выглянуло солнце, зарделись, затеплились сосны, на снегу легли легкие тени. К концу дня меж черных стволов в лесу протянулись пылающие золотые щели безоблачного заката. Около 5-ти сел у окна ждать Алю. Неожиданно стукнула дверь, и Аля вошла, пройдя к моему домику дорожкой, на которую я не смотрел.