14 марта.

Суббота. Попозже встал. После вчерашнего напряжения заниматься не стал — читал Манна. Заходил мой симпатяга монтер, чинил телефон; обменялись с ним: я ему трешку, он мне сигареты. День сегодня серый, идет мелкий снежок. Около часу по-особенному решительно звякнули двери, раздалось знакомое «топ-топ» и появилась радостная Аля, с клетчатой своей авоськой под мышкой. Уселась в кресло. Обмен днями: вроде ничего особенного не случилось, а выговорить все — кажется, то ли забудешь, то ли не успеешь… (Эпопея Евы Браудо… старенький Себастьян…)

В 2 часа обед. Дома дрема. Аля сладчайше, оттопырив губки (удивительной детской чистоты и прелести мордашка ее во сне); да и я заснул в укутной безопасности, с ощущением, что «ничего не надо, все здесь…». В 4-м часу проснулись. День низкий, хмурится, темнеет, и все сыплется и сыплется снежок.

Все же пошли: тропкой, Инниной горой, 1-м просеком вправо. Обратно лыжней, вдоль густых ельников, уже по-вечернему сумрачных, пахнущих влажной хвоей и корой. Под горой «переправлялись» через тихо звенящий струйчатыми колокольцами ручеек в снегу. Воздух сегодня насыщен острой, пронизывающей свежестью. О таком дне летом сказали бы: «запогодило, моросит».

Прошли прямо в столовую, в тепло и уют. Рядом Вас. Мих. Решкин (!). Пришел Дембо с сыном. Местный котята ластится, клянчит кусочек белуги. Дома — в тишине, тепле домика, в близости лесной. Под тихую песню отопления я записал день, а Аля сидит с томиком Аксакова. 9 часов 50 мин. вечера. Sic.

15 марта.

Воскресенье. Аля проснулась хорошая. Утро пасмурное. Идет густой снег. Тем не менее вышли. В лесу тепло, но на шоссе сильный ветер с залива несет колючую пургу. Снежные гребешки налипли на стволы; розовый березняк под горой. Незаметно дошли до черкасовской горки. Всюду стаи лыжников, толпы воскресных трудящихся. На склоне Инниной горы встретили красавца водолаза и тут же видели, как какой-то дядька, несясь на санках, переехал лапу знакомой моей собаке. Дома внезапный звонок телефона. Приехала некая особа от Нонны: скончалась вчера (14-го, в субботу, в 2.30) Нина Хотхова. Письмо Нонны. Умоляет устроить Богословское. Особа суетливая. Неприятность, которую трудно описать и которая на нас с Алей очень сильно повлияла (вместе с известием о Нине и трудностями хлопот, предстоящих Але). Аля проводила ее на автобус, довольно долго задержалась, я ждал в столовой. После обеда сон. По пробуждении нежданная-негаданная вспышка Алиного раздражения в ответ на мою реплику по поводу этой особы. Я обиделся как дурак и тоже не сдержался. В итоге остаток дня прошел в молчании и обоюдном огорчении. Тем не менее Аля на ночь дважды сказала «спокойной ночи», не расслышав моего ответа. После ужина заходил Дембо (об аренде, о Кабалевском). Вдобавок в коттедже стало страшно жарко (25°!), пришлось звонить в кочегарку и выстуживать комнаты безопасной вентиляцией: форточками и дверьми… У Али на губе — большая лихорадка.

16 марта.

Проснулись вялые. Поползли в столовую. Падают редкие снежинки. После вчерашнего снегопада сугробы лежат обновленные, пушистые, без единого пятнышка, следочка. Снега отражают лучи невидимого солнца, и высокая облачность, и воздух напоены ослепительным серебряным сиянием.

Дома сразу легли и оба уснули почти до обеда. После обеда Аля начала усиленно лечиться: пускать капли в нос, полоскать календулой горло и пр. Стало ясно: простужена и недомогает. Конечно, и вчерашняя ее вспышка (как сама призналась), и сегодняшняя вялость — нездоровье. Губа болит и дергает… лежит тихая и грустная. Решили: ей уезжать, не дожидаясь ужина, в 6 часов. В 5.51 скрылся увозящий ее автобус. Промеж черных сосен кровавое пятно заходящего солнца. Давно я не испытывал такой острой, до слез, боли разлуки, внезапного одиночества и жалости к «отправленному» домой стоическому Цуцику. Вместе с очередной селянкой глотал слезы, с трудом сдерживаясь, чтоб не заплакать… Придя к себе, записал вчерашний и сегодняшний дни.

Господи, сохрани и помилуй… 9.30 говорил с Алей по телефону. Пока ничего, не хуже. Говорит: «Мне здесь лучше, нет смены температур». Обещала беречься. Зашел на 15 мин. на телевизор — и к себе. Чуть морозит. На снегу — искорки. Вдали одинокая фигурка Ани-черненькой. До сна читал Манна.

17 марта.

Утра сегодня не было: не было ни утренней дымки, ни полутеней, ни хрустального ледка; золотистое солнце быстро поднялось из-за леса, раскинуло золото лучей и сразу стало делать свое (дневное) дело; и с ним сразу поднялся и засиял торжественный день Весны света, в легком ветерке, грузном падении комьев снега с деревьев, в налитых светом прозрачных тенях, в звонкой капели с крыш.

После завтрака дремал и занимался. С 11 до 1 час.: 2 и 3-я ч. Четвертой симфонии Бетховена. До и после обеда немного попетлял среди коттеджей и вокруг территории. После обеда сладостно дремал. Долго не вставал, отдавшись беззаботности, тишине и теплу домика, любовался на сосульки за окном, следил за лучом солнца, медленно передвигавшимся по одеялу, слушал тихий гуд отопления. Потом перешел к столу. Читал Манна.

В 6 часов позвонил Але. Чужой голос сказал: «У нее доктор» (?!). Голосом оказалась Ева, а доктором — Тамара. Аля никуда не пошла, вызвала доктора, взяла бюллетень по 20.03 (?!). А воды теплой нет как нет! Говорит, что 36,7. Если так, слава Богу. Тамара ей сделала укол полиглобулина. Голосок бодрый, видимо, правда, что ничего страшного. Дай Бог, дай Бог, дай Бог… Пока говорил по телефону, в домики носили новые ковры! После ужина записал эти странички и читал Манна. (А Нину, всю посиневшую, увезли куда надо…)

Вот любимое стихотворение Ганно Будденброка:

В 11 позвонил вернувшемуся из города Дембо, и он ненадолго заглянул ко мне. Хорошо и просто с ним. И отрадно…

18 марта.

День хмурый. Низко нависло свинцовое небо. Еще вчера, с вечера, на закате поднялись тучи, и всю ночь был снегопад. Очень тепло и безветрено. Влажный снег покряхтывая, оседает под ногами. После завтрака неодолимо дремал. (Перебрал опять валерианы вчера). С 11 до 1.30 — финал и 1-я ч. Бетховена.

После обеда опять спал до 4-х. Сел за «Будденброков». В окна сочится водянистый снежный свет. Елки стоят почерневшие. Сосульки слезятся, роняют частую капель. Несмотря на ранний час, в домике уже сумеречно. Пришлось зажечь лампу. В 6 часов разговор с Алей: 36,8°. Ничего не болит. Только ноздрю «заклинило», полежит в постели. Сережа (Попов, врач из Военно-мед. академии) вторично предложил любые услуги. Была Аннета. «Ломится» «Сами» (Бушей). Пока, слава Богу, ничего страшного нет, но гриппозное нездоровье налицо. Хорошо, что полную неделю может высидеть дома. Дома до ужина продолжал читать. После ужина сидел с Дембо в вестибюле, «очухивался» от синдрома своего злосчастного (интересный разговор о неизвестной природе и сущности кожи как органа; о Ярошевском, московском гематологе, Вовси и др.; об Алиной родинке).

На улице оттепель, острая сырость, сумрак.

Еще один любимый стишок Ганно Будденброка:

В 10 часов сбегал еще раз позвонил Але, попросил поставить горчичники. Голосок у нее бодрый. Дома продолжал чтение Манна. Поразительный Писатель…

19 марта.

Четверг. После завтрака заходил Дембо за бинтиком: натер ногу. 10.30 пошел в аптеку. Поначалу (не переждав синдрома и «покуря») еле полз. Но постепенно кровь побежала быстрее, ноги «пошли», и стало хорошо и восприимчиво. Высокая облачность и снега струят встречные потоки ослепительного света. И на этом великом свету березы по опушкам уже обозначились шоколадными дымками. Теплынь. Следы шагов наливаются сизой снежной влагой. Еловая хвоя унизана светлыми каплями.