Посмотрел оставленную мне Дембо книжку: «Музыканты смеются». Пошло и неинтересно. В 6 час. говорил с Алей: здорова, спокойна. Дома недолго почитал «Будденброков» и — на ужин. У телефона Пен. Сидим в столовой вместе. Держится очень хорошо. Но несколько слов о «суетности» и ставшем непонятным ему интересе к ней [Инне] все же обронил. В этой связи мечтает о загороде («просто, хорошо, покойно»), …Опять Тибо, опять старый Будденброк.

Дома записал день (предварительно стрельнув в кочегарке покурить… ох, как быть, опять и опять… Прямо беда). Чтение до 11. Сон.

11 марта.

Погожее, ласково озаренное утро! Тонкая дымка. В лесу гулкая дробь дятлов. Живительное дыхание с залива. 10–1 час.: Шестая Чайковского, 3-я ч. (Три «несчастья»: разбил абажур; лопнула под мышкой голубая кофта; разорвал страницу в партитуре Шестой. Приходил «дружок» по куреву: исправил телефон, прибил полку). Перед обедом — тропкой, мимо трансформаторной будки до Инниной горы; посидел у акимовского домика:

После обеда дрема до 4-х. Проснулся весь в недомоганиях, но перемогся, надел «легкую» куртку и в 4.15 пошел по репинской дорожке, мимо Дома кино до аптеки. Тихо, тепло. На открытых местах дорога расквасилась, стоят лужицы. В ельниках снег кажется бурым от массы вытаявших, опавших за зиму хвоинок. Кой-где по косогорам показалась уже земля. На лесных склонах журчат родниковые ручейки.

Когда пошел обратно, предзакатное солнце протянуло по снегу длинные ломаные тени, бросило в чащу леса снопы косых лучей, затеплилось на опушках, на маковках старых елей, зарделось на стволах сосен. А когда подходил к домику — лес уже угас. Только редкие бледно-розовые пятна света еще лежали, теплились промеж стволов на снегу да кой-где в чаще еловых лап и сосновых крон словно золотой паутиной ослепительно пылала хвоя (в последних лучах).

Дома был в 5.40. Отдышался (очень теплый свитер, упрел весь), переоделся, отдохнул. В 6.30 позвонил Але. Всё слава Богу. Посидел до ужина у входа в столовую. Солнце давно закатилось, но еще совсем светло. Тишина несказуемая. Бездонное, бледное, чуть тронутое голубизной небо. Серебряное перышко новорожденного месяца в вышине. Строгий покой воздетых к небу деревьев. Не оторваться было, не войти в дом…

Какое счастье, какой Дар Божий быть вот так, вот здесь, во всем этом хоть иногда, хоть днями… После ужина записал день и читал Манна.

12 марта.

Утро, как вчера, погожее, в ласке влажного дуновения. До 11 час. сладко подремал, потом до 1.30 занимался Шестой Чайковского (4-я ч.). Перед обедом, как вчера, тропкой до горы. После неосязаемого, ежемгновенно претворяющегося, сокровенного, сумеречного, текущего во мгле безвременья Мира Музыки — мира стихийного совершения — окружающая явь Природы показалась Благостью неправдоподобной. Мир вещности со всей своей зыбкостью, иллюзорностью, представший во всей своей видимой незыблемости и очевидности, был так ярок, захватывающ, прекрасен, неопровержим и конкретен, что поверилось в нерушимость Вещности, в абсолютное Бытие предметного мира как в свершившееся чудо. Когда-то в Вещности я услышал чудо Свершения через Молчание. Сегодня из глубин Свершения я вышел в мир, созданный этим Свершением, вышел в мир, непременным условием бытия которого есть осязаемость… Я встретился с ним, и (справедливо) охвачен был единым чувством и мыслью о том, что Мир этот есть НЕПРАВДОПОДОБНАЯ БЛАГОДАТЬ… (Благо).

На обеде задержался с Дембо (о пересадках сердца, почек и пр.). Дремал до 4-х. Опять не хотел идти. И опять, переодевшись, пошел в Комарово. Зашел в гастроном (сахар), отдохнул на платформе, постоял у ворот черкасовского участка. Вместо обычно расчищенной дороги от ворот тянется в глубоком снегу узкая тропка. За соснами виднеется дом, молчащий, неживой, потемневший… Мысленно совершил маленькую литию, помянул усопшего раба Божьего Николая, с болью и скорбью…

И вообще, шел сегодня с печалью: ибо всё и все, «кто» и «что» имело здесь ко мне какое-либо касание, — сгинуло, ушло, кануло в безвременье… и все окружающее меня сегодня здесь — лишь то, что было тем, ушедшим. Не более. Солнце садилось. Как и вчера, затеплились закатные сосны у дороги, и даже ворона, медленно протянувшая над лесом, была вся розовая.

Пришел в 6.30. Переоделся, принял лекарство, пошел к столовой, посидел с Дембо на скамеечке (NB! о смерти человека как гибели целого мира). Он ушел куда-то, а я, поужинав, вернулся к себе.

Мысли, оказывается, тоже шумят. И чувства тоже. И мало того: они ослепляют; придя домой, раздумался об Але, Себастьяне, представил себе репетицию, кусочки Вагнера… и так углубился во все это, что когда мысль «запнулась», смолкла суета образов — я вдруг очнулся: внезапно окружающее молчание хлынуло в меня, тишина стала Слышимой, охватила меня своим покоем и глубиной, глаза вдруг прозрели — увидели мудрую неподвижность предметов. Спокойное пространство кресла и затворенного шкафа; и стало мне так, будто после напряженного движения, шумного и ослепляющего, прозревший и обрявший слух, я оказался в глубинах утоляющего, отдохновенного покоя, в глубинах глухого молчания, услышавший Его и Прозревший.

До 10.45 читал Манна, но все время отвлекался ожиданием звонка к Але. В 11.15 говорил с ней. Себастьян ей подарил цветочек («за вторую пикколку»). Приедет в субботу. В итоге напряженных записей, звонка и еще не знаю отчего — разволновался, нагнал себе прилив в голове и заснул в духоте ватного одеяла очень нескоро и тяжело.

13 марта.

Проснулся позже обычного, так что даже Дембо пришел узнать, все ли в порядке. День сегодня серый, с тревожным ветерком: недаром вчера заря уже поздними сумерками разлилась фиолетовым полымем. В 11 часов сел за Четвертую Бетховена. Но спокойствие дня суждено было порушить: только вспомнил 1-ю часть Бетховена и перешел ко 2-й части, как мне на голову свалился Никитин со своими групповыми интригами. Из-за него опоздал на обед. Лег было отдохнуть, но сообразил, что Никитин до моего приезда натворит «дел». Пришлось звонить Крастину и проинструктировать его на этот счет. Раздерганный, пошел к Дембо притулиться, поделиться, успокоиться. Не успел прийти к себе, как уже настало время звонить Але. Долго не соединяли. После разговора с ней забежал принять лекарство и отправился ужинать. Долго, до 9-ти, задержался с Пеном по поводу союзно-филармонической распри. («Разогнать бы союз палкой, всю эту кормушку паразитов сжечь!..») И вот сижу у себя с сердцебиением, потерянным днем и досадой на себя за неумение внутренне изолироваться от напастей, тем более таких сравнительно пустяковых, типично «сегодняшних».

А вот дополнение к затронутым вчера темам «вещности» и «совершения»: если б можно было видеть, слышать и осязать Внешний мир только таким, каков он есть, вернее таким, каким он кажется нам; если б было возможным как можно реже уходить в мир внутренний и уж во всяком случае не быть во власти лукавой его самостийности; если б стало возможным, преодолевая его (внутреннего мира) стихийную инерцию, ограничивать ее прямой связью с предметной средой, какое здоровье душевное могло бы установиться при этом, какая мудрость и ясность духа! Вот когда, на склоне дня, вспомнилось мне:

Теперь-то уж… поздно (?). Или никогда не поздно??? Ведь прощает Господь раскаявшегося!

О формах аскетизма как выборе «приятной среды» и об истинном освобождении только как пути внутреннего преодоления (Мысль, Власть мысли и Воли) в ЛЮБОЙ СРЕДЕ! (Например, одиночное заточение — не добровольное!)