В 8 часов советский, да еще ленфильмовский! детектив. Потом в холле моего этажа долгая (почти до 11-ти) беседа с соседями по столу на всякие трудные и для всех больные темы (об информации; о конце, как с ним быть? о чем музыка? Брукнер, Чайковский).

18 февраля.

Ночью проснулся в тревоге и испуге (как Робинзон), показалось, что простудился вчера. На часах 2.30, стоят. Забыл вчера завести. Принял кое-что и кое-как заснул. Но инстинкт не подвел, без 3-х минут 9 час. был в столовой.

Ночью прошел снегопад: деревья вновь густо осыпаны снегом. Утро серенькое, тихое. За окнами столовой — серебряный, оснеженный березняк; вдалеке, на одной из макушек, силуэт сороки. 10–12 Брамс, 3 и 4-я ч. Потом запись дня. 12.30 в аптеку, к некой кудеснице Аллочке, у которой «все можно достать» (седуксен!!). Очень тихо и очень светло. Солнечный диск пробивается сквозь дымку. Домой — через главный въезд. Пришел в 1.30. После обеда подремал очень мало; в 3-м этаже так называемый косметический ремонт, «операция» для слуха неутешительная. Читал Даррелла до 5-ти. Чаевничал, опять почитал. С 6 до 6.30 прошелся «взад-назад» вокруг дома. Придорожные березы; на фоне вечереющих снегов большинство из них «телесные», несколько «смуглянок» местами с диковинным рыжим отливом и только одна чисто белая, мелово-белая (Betula alba! [береза белая]), сливающаяся со снегом. Посидел на скамеечке у входа; сквозь тонкие волнистые тучки еще различима бледная, гаснущая голубизна с плывущим, уже золотящимся месяцем… Приветливо подошла, обнюхала, поглядела в глаза и потрусила дальше по своим делам Аленкина лайка, что живет под горкой. Кино: очень плохая картина о ленинградской блокаде. Перед сном, несколько минут прощания у Т.А. и С.А.

19 февраля.

Тяжелые, гнетущие сны. Ранний, почти одинокий завтрак. После него прощание с Кацевым и Гайдаровым. Немного дремы. Укладка, как всегда, с внутренней дрожью, растерянностью, боязнью. Только уложившись и сев за окончание Даррелла, понемногу успокоился (относительно); я так привык к тому, что я живой, что я жив…

За окном серенький, тишайший денек, медленное падение снежинок, белый шарик солнца в небе. В 1 час дня дочитал Даррелла. Перед обедом — немного на скамеечке у входа; Найда и кот (?!).

Около 4-х постучала Аля с Володей. В 4 выехали; в 5 были дома.

8 марта.

С утра сильная боль в пояснице. Побуждение остаться дома… Все же решение ехать; все равно часами быть в доме без Али. Вдобавок, погрузить ее в новый круг волнений и забот. А одиночество теперь приучило меня к себе; одиночество, сопряженное с запретом протеста, а подчас и благом отрешенного отдыха от Всего. Выехал в 1.45; 2.30 — на месте. Сильные боли. С трудом в столовую. Еле шагал. Волны пота.

Тает. Серо. Угрюмо, голо. Влажный ветер. Дома — расположился. Посидел, с трудом находя удобное положение. <…> Прилег. Неподвижно лежал в полудреме. Перешел к столу. Полистал Манна.

За окном знакомый березняк, в снегу елки. Полная тишина… Только отопление <…> словно далекий, далекий церковный перезвон — гудит. Вот и сумерки. Вот и новый час одиночества. И хотя нет протеста, но и с каждым ударом сердца в крови льется, пульсирует моя беспредметная тоска. Извечная, молчаливая, неизбывная, покорствующая… Бьется пульс моего Бытия. И одновременно — мысль о благе его, о том, что есть Аля, и обо всем том, что заново ценить научила меня моя последняя болезнь, словно разрешившая меня и от нарастающей агонии, и от гибельного мрака последних лет. Одинокий ужин. <…> Плохая еда. 5 минут до 1-го коттеджа. Домой. Опять разболелась поясница. Общее очень плохое самочувствие. Невольно лезут в голову лимфоциты, Шерманы и пр. Что ж, ведь ничего нет невозможного в том, что все это начало (близкого) конца… Часто думаю об этом…

Читал Т. Манна («Будденброки»). Маялся. Лег в 11. Но еще в 1-м часу не спал.

9 марта.

Ночь неплохая. В 9.20 — завтрак. Аня черненькая тут же поймала меня на похвале Дому кино: сплетня обеспечена. Поясница моя — лучше. На крылечке встретила меня дробь дятла. Тишь, простор. Чистота. Белизна снега. С утра слегка подернутое сизыми тучками небо; проглядывает солнце. Весна света. 11–1.30 — Шестая симфония Чайковского, 1-я ч. Перед обедом кружок до Инкиной горы, немножко в лесок, обратно вдоль залива. Морозит. Крепкий ветерок. Чистое голубое небо. Солнце. Вдоль крыш сверкают сосульки, роняют капель. В лесу барабанят дятлы. Видел одного, работающего на сухой олешине. Вновь подивился силе его ударов и целостности при этом маленького его мозга. К вящему удивлению, набрел на заячий (малик!) след. В густом ельнике среди снежных кочек мелькнула, голопцем проскакала, распустив хвост, белка.

Выйдя из столовой, встретил крепкого, бодрого А.Г. Дембо. Дома подремал до 4-х (в пояснице опять что-то набухло и побаливает: явный песок). В комнате косые лучи солнца. За окошком — озаренные предвечерние снега, березы и бледно-замшевая зелень осиновых стволов. Почитал Манна. В 6 позвонил Але: бодра, здорова; гостит у нас Ева.

Домой — заливом, «лесной» улицей, репинской тропкой. Хмурые сумерки. Мгла в небе, мгла на заливе, по горизонту — узкая серебристая полоска. Резкий ветер. На закате розовое сияние и огненная щель солнца, низко, над краем земли. Дома посидел, не зажигая света. Ясно так видится, как там Аля, как кисы, как все, голоса даже слышатся… 7 часов — ужин. Небольшая беседа с Дембо в вестибюле и — прямо к себе. Вечер — читал и грустил… («странно… очень странно», — говорил старый Иоганн Будденброк…).

10 марта.

После завтрака, выйдя из столовой, несмотря на недомогание (голова, поясница), долго стоял, заново охваченный и пораженный окружающей благостью: чистотой воздуха, светом, тишиной, свежим веянием ветерка, белизной снега. И это здесь, в непосредственной близости от шоссе, машин, города… Боже мой! Что мы творим, живя городской жизнью, обрекая себя на замедленную ежечасную казнь на электрическом стуле…

Медленно шел, останавливаясь, здороваясь, мимо 3-го (Инниного) коттеджа, аллеи березок, еще недавно при Инне бывших совсем маленькими, присел у акимовского домика. Из леса доносится воинственная перекличка, барабанная дробь и весенняя руготня дятлов. Подошел Дембо, издали испуганный моими остановками: думал, не могу идти из-за поясницы.

Дома сон до 11.30. До 1 час. Шестая симфония Чайковского, 2-я ч. Приход Дембо, принесшего лекарство от почечных дел. После обеда крепкая дрема «навзничь». (Идя обедать, видел на углу «лесной» сойку.) Около 4-х проснулся. Не шевелясь, лежал в блаженной прострации. Тело мое продолжало спать. Ровно билось сердце, глубоко, редко было дыхание, как в глубоком сне. Только глаза следили игру линий, очертаний, зрительных ассоциаций, что рождались за окном в ветвях, на стволах деревьев, в смене света и теней. Вот на стволе березы выступила половина лица египетской царевны, вот появился смутный профиль Ершова, а вот — просвет в сосновой кроне стал головой обезьяны и покачивание оной от ветра — медленным миганием ее глаз. В сознании медленной чередой текли бездумные мысли, ассоциации, образы… Но вот Ершов. Его нет. Янцата нет. Коли нет. Кирилла нет. Всего почти моего поколения, которое, казалось когда-то, могло быть только свидетелем «чужих» уходов — ухода «стариков»; все это мое поколение само ушло, само исчезло, само умерло…

А сам я сегодня много старше тогдашних стариков — Ершова, Любоша… И если от нас тех, «молодых», до сегодня пришли считанные дни, часы, если не минуты, то сколько же осталось быть мне? Сколько мгновений??? Уже явственно шелестит последняя страничка — вот-вот перевернется. И для кого-то и я буду причислен к тем, умершим, как будто никогда и не бывшим, но и к вечно продолжающим быть и действовать в Душе и мыслях вспоминающего, пока не исчислится и его последний срок!..