Радостная, бодрая, привезла сахар, кофей, «Обрыв». Но вести тревожные: на Рудика якобы жмут в связи с уходом Гинсбурга, и Ефим требует действий… А действовать, как говорится, не во что и не на кого… тупик. Мелькнуло: уж не возвратиться ли в город?? Но к кому там сунуться? Решили позвонить Гоше, невзирая на новую его ситуацию. За ужином посоветовались с Наташей Петровой [женой Андрея Петрова]. Она «благословила». В 9 часов говорил с Гошей: приветлив, отзывчив, примет меня в четверг у себя на даче в Зеленогорске. Немного успокоенные, улеглись спать в мире и тишине.
16 февраля.
Встали довольно бодро, но после завтрака вновь легли и проспали… до 12.30! До обеда разговор о Саше Пене. О его якобы возмездии. Когда шли в столовую, нам путь перелетел снегирь. Алым комочком уселся совсем близко на березке и, свесившись с веточки, вытянув шею, не торопясь, стал доставать и шелушить почки. Пошелушит — опять свесится, пошелушит, поглядит глазком — опять потянется.
Позвонил Онику, и тут меня настиг очередной шок: звонил «сам Александров» (отдел культуры Смольного) по поводу притязаний Кондрашина на Восьмую симфонию Шостаковича…
Безвыходность проблемы Крастина, претензии Людевига на поездку со 2-м оркестром, Кондрашин — все смешалось в один клубок, и я, совсем потеряв равновесие, все это обрушил на Алю, попытавшуюся мне что-то «не в жилу» подсказать, когда говорил с Оником… Она, не зная толком, в чем дело, опешила, расстроилась, и когда я вдобавок хлопнул перед ее носом дверью домика, даже собралась ехать в город. Я, конечно, «добавил» ей гадостей, и она уже шла по тропке от домика, когда у меня хватило благоразумия ее окликнуть. Все же от зла <…> послал ее узнать расписание автобусов. Когда ходила, опять встретился ей снегирек на том же самом месте. Долго я еще метался и захлебывался эмоциями, сам было хотел уехать в город, все здесь бросить и т.д., упрекнул Алю в том, что нарушила своим приездом (!!!) и без того трудную «агонию» моего привыкания здесь… и много еще наговорил всякого… Очень долго успокаивались и только после ужина более или менее пришли в себя. Долго говорили о проблеме флейтовой группы в связи с болезнью Беды и нечеловеческой нагрузкой Али. Оба разбитые и с тяжестью на душе легли спать…
17 февраля.
Первая встала Аля: ей уезжать скоро… После завтрака до 11.30 сидели в кабинете (обнаружили дырочку на ее любимых теплых сапогах; сказала: «Это Бог меня наказал за вчерашнее»). Аля бледная, глаза огромные, синева под ними, но говорит, что спала хорошо… Очередной раз (в который?!.) поклялся: впредь, что бы ни было, как бы ни было — беречь ее, беречь каждую каплю ее жизни, хоть она сама Твердо и Истинно знает «мое» к ней; все же такие незаслуженные удары от меня стоят ей дорого… И всегда-то прощает она. Нет никогда в ней злобы, только обессиливающее потрясение, молчаливое, боль от него… и еще — УМНОЕ ПОНИМАНИЕ… Такие Прощения знал я только от Мамы…
Проводил Алю на автобус (автобус ушел в 11.47), у себя лег и проспал до 1 часу дня. Аля, верно, уже почти в городе. До обеда с 3 до 6 занимался «Франческой», и занимался с интересом и с толком.
Перед ужином, в густых сумерках, по хрустящему снегу сделал кружок по территории. Звонил в 7 к Але, не застал. У Шурочки узнал, что репетиция была отменена. Где же Алена?? Взволновался, позвонил к тете Вале. Аля туда не звонила тоже… Неужели в Консерватории? Заставил себя успокоиться, поужинал и, придя домой, записал деньки — до сих пор (9 час. в.). Пришел Арапов. Алены все нет. Не знал, что и думать. Наконец в 10.45 подошла к телефону; экстренно вызвала в 4 часа «мышей» и занималась с ними в Консерватории. И конечно, не позаботилась предупредить [тетю] Валю на случай моего звонка. Ну, важно, что жива и цела.
18 февраля.
День, посвященный посещению Георгия Ивановича. Рано встал, побрился, поел, подремал. Волнуясь, выехал автобусом в 11.18. Нашел дачу сразу. Сердечный прием. Поцелуй даже. Сначала вдвоем (о нем). Потом с семьей. О Филармонии, о Крастине, о многом вокруг. Дважды полушутливый намек. Проводил до поворота к шоссе. Было 2 часа, когда расстались. В автобусе встреча с лыжником — довоенным слушателем Филармонии. С ним долгое ожидание на стоянке; почтительнейшая его беседа со мной.
Обедал и лег дремать, еще и еще раз перебирая впечатление: вроде бы все хорошо, дела Филармонии в порядке, а что-то все мешало, какое-то чувство недоделанности чего-то. Только к 6-ти сообразил: намек-то был не шуточный!! Как быть??? Судьба сжалилась: подвернулся Алексей Александрович и отвез меня по месту назначения. Посещение было правильным; чувство мое не обмануло: за несколько минут договорились обо всем, и я уехал спокойный, с чувством большой удачи и удовлетворения. По телефону сообщил Але обо всем только намеком.
Мои тезисы: 1) это не унижение ему; 2) «поднятие» Дела; 3) не место красит… 4) конечно, «всяк кулик…», но: старейшее; лучше; зал; оркестр и пр. и пр.
Вечером был у меня Арапов. Зашел за книгой Фокина, и долго и много говорили с ним. Чего только не перебрали (от Свиридова до Курта…). Ведь мы почти одни остались от нашего поколения… Этакие два «ацтека», как называет себя Арапов…
19 февраля.
Около 9-ти вышел на похрустывающее крыльцо. Мороз. Хрустальная тишина. Перестукиваются, барабанят дятлы, вдалеке стихает удаляющийся гул электрички; за лесом — туманное сияние, меж стволов оранжевым углем проглядывает восходящее солнце. С забора молчаливо и воровато нырнула в лес пара сорок. Вдали две другие сидят на дереве нахохленные, похожие на кастрюльки с длинными ручками. В 9 час. звонил Але. После завтрака поспал и с 11.30 до 2 сделал большой круг по «той» стороне жел. дороги, мимо станции, академ. поселка, дачи Черкасовых.
День взошел сияющий, в еле заметной дымке, крепком морозе, скрипе снега и тонком инее, одевшем кустарник. Неужели же эта Радость вокруг только чувство мое от Блага среды? Нет, Радость эта — Радость Всего, она есть самовыражение Бытия. И наша Радость есть краткое участие в непреходящем самовыражении (Мира), в Радости, самоощущении Бытия, которое, наверное, — и есть Бог… «…И сказал Господь: — Добро зело…»
На пути домой знакомое «крук» заставило поднять голову: высоко, высоко тянули два ворона: он — большой — впереди; она, поменьше, следовала за ним. Послала мне судьба еще разок услышать и повидать их. За обедом Арапов сообщил о письме Маркевича к Фурцевой, напечатанном во французских газетах.
Получили сообщение о кончине Кремлева… Дома подремал и 4–6 занимался «Спящей». Почему-то в домике стало жарко. Даже открыл окно и дверь… Когда пришел с обеда, задрав свечками хвосты, устремившиеся на мой зов кошки отказались от сыра (?!). Живут они вокруг, «на» и «под» соседней хибаркой, где обитает местная «сестра хозяйка». В 6.15 разговор с Алей. Все спокойно. Даже слишком (?). Идет играть концерт с американцем. («Тетя Маршида живет со мной».) Позвонил и Саркисову. Ему получше. Зашел к Арапову. После ужина записал дни. Почему-то к вечеру поустал. Тревожно как-то… И писалось с натугой…
20 февраля.
«Пропащий» день! Подремав после завтрака, только хотел заниматься, ввалился Жордания [стажер-ассистент], а с ним и сонм всяких докук и «больных» тем. Зашел перед обедом и Арапов. Занес книгу Фокина. Втроем пообедали. Проводив Жорданию на автобус в 4.30, вернулся к себе. Сел у окошка. И был во мне такой шум, что долго я не замечал и буквально не слышал окружающего меня Молчания и Тишины… Когда очнулся от самого себя, тишина и молчание хлынули в меня (вся суета сгинула) и обнял меня благостный покой и освобождение. Когда-то умел я и во внешнем грохоте, шуме, мелькании и видимом движении расслышать, различить всепроникающее присутствие Великого Молчания. Вот когда человек в самом большом своем смятении и ослеплении сможет услышать и в себе это молчание, тогда он будет правилен и прав, тогда он — на предельной своей высоте (мера вещей!). И наверное, самый великий дар человеку — это в Смертный час свой — через муки и страх — смочь различить в себе неслышную поступь Великого Совершения. Вот какие нежданные странички написались… а уже смеркается; 6 часов. А телефон испортился, и может быть, не удастся сегодня поговорить с Алей. Хорошо, что был Жордания: он передаст Але все, что надо.
