В центр. В аптеку. В магазин одежды. В хозяйственном — покупка мне кружечки. В заулок Веры Михайловны. У калитки. Встреча с теперешними владельцами участка. Тепло. Сердечно. Чутко (взаимно). Аккуратно покрашенная избушка В.М. Мой домик заколочен, почернел. Береза моя — ставшая большой и уже не молодой… Домой — по Горной, мимо Иришкиного балкона, по лесной. Пришли около 5-ти. Копель за работой по укладке плиток под моей верандой. Приехала Муська (жуть ее новостей). Фира сидит у окна с феном, готовится ехать в Ленинград.

После обеда — газеты на веранде. Алена не утерпела, взялась возить землю для засыпки вокруг и между плиток. Сижу под сиренью, любуюсь ее сноровкой. В 7.30 появление Иришки. Сидела довольно долго, жаловалась на себя: не может бросить курить.

Вечер, как и вчера, наступил тихий, влажный, затученный. До густых сумерек все толклись у дома: Копель продолжает работу, Алена консультирует, Муська — просто так толчется. Елена готовит ко сну свою лягуху, Тихон бродит вокруг, что-то ловит, с чем-то сумеречным общается — по-кошкиному. Кусают многочисленные комарики. У нас в кухне горит свет: Т.М. готовит холодец. Легли поздно.

23 июля.

Пятница. Ночь душная, жаркая. Встали все же ничего. Алена после завтрака уехала к старичкам. Я — записал день. За окном — белое, слепящее небо; неподвижные сосны; молчание; душно и давяще. До обеда оба на веранде. Алена шила мне подушку из поролона для лодки. Потом возилась, налаживала швейную машинку. Я «пасся» рядом в шезлонге. <…> Непрерывно перекатывается, погромыхивает дальний гром. Над морем во весь небосклон повисла непроглядная мгла — там идут грозы. Постепенно стало темнеть и у нас. Пошел дождь. Когда к вечеру кончился, Копель возобновил прокладку плиток на дорожке. От земли поднимается туман. В лесу — сизая дымка. Тепло, парит. Посветлело, но тучи так и не разошлись.

24 июля.

Суббота. Опять белая слепящая облачность, безветрие и тяжко парит. Долго не вставали: немножко вяло, немножко лень и так хорошо и уютно не торопиться! «Капали» в глаз капли, мазались жгучкой… Потом Алена стлала чистое белье на обеих постелях. Мне «зарядила» два комплекта одеял в пододеяльниках: потеплее и легкое. Кормила, уговаривала Тишу. После завтрака примеряла кремовое платьице в коричневом горошке. Но оделась, конечно, во все свое обычное — простецкое, и в 12.30 мы пошли «листать свою родимую книжицу» под названием Усть-Нарва.

Шли тихонько: очень давит. Были у Пенелопки. Она завитая, прибранная. Андрейка острижен под машинку. Зацвел огромный куст жасмина, что у самой калитки. Лидия Александровна, как всегда, с радостью мне навстречу. Оттуда — к Вере Александровне. Но ее дома нет. Сидели у Евгении Павловны под окнами ее новой пристройки — с женой и дочерью доктора Воробьева. На море вышли у «Лайны». «Большой Бродвей» кишит массой. Алена купила тут пиво. Оказалось, что она осмотрительно захватила хлебца с сыром, помня, как я и она не любим бродить, будучи связанными сроками — обеденными и прочими. У маяка сидели на обломках поваленного тополя над дюнами.

Море в дымке, даль и горизонт укутаны густым туманом. Вода выносит на песок темно-зеленую кашицу водорослей. Гребешки волн у берега просвечивают изумрудом.

С моря к Гликманам. Там — новый мой портрет. Хороший и вместе с тем совершенно непонятный. Довольно уютно стало в комнатах заботами Таи, но атмосфера суетности, вибрации <…> — утомительны. <…> И у них под окном свежезацветший, ослепительно чистый в своей восковой белизне, куст жасмина. Гликман проводил нас до школы. Мы, потихоньку, по Сулеви пришли домой в 6-м часу. После безобразно схалтуренного Т.М. обеда Алена улеглась на веранде на раскладушке с Тишей. Я — записал эти два дня. Сейчас 8.15 вечера. Чуть темнеет. Небо все такое же затянутое, и все так же тихо и молчаливо.

Перед сном в густых сумерках под старой сосной фигура Али и Тиша на задних лапах ладошками ловит белых мотыльков. У Кисани: сидит Тиша в травках около веночков земляничника — добрых мыслей Кисани. Отцвели его белые цветочки, кой-где листики закраснелись.

25 июля.

Воскресенье. В природе все то же: жарко, затучено. Дремлю. Аленушка на веранде чинит лопнувшее полотнище шезлонга. После обеда продолжает и заканчивает. С 3-х часов облачность ушла. Постояла дымка; и она исчезла; стало голубое небо. Часов в 6 — к Ирише (плач Андрейки, не пожелавшего чего-то попить и лишенного моря за это). Л.А. и Наташа — над парниками: подвязывают огурцы. Втроем с Ириной к Анне Максимовне. Долго сидели в ее «лесу». Племянница Анны Максимовны. Чаепитие стараниями ее и Ириши.

Журчание кормящихся в соснах скворцов. Их шумный отлет как по команде и ставшая слышной внезапная тишина. (В светлом небе гигантская купа старого клена.)

26 июля.

Понедельник. Жарко. Безоблачно. Парит. Дышать нечем. Намеченный поход на Тихое озеро отпал. Все же решили пойти куда-нибудь: перемогаясь, потихоньку пошли лесом к гадючьей повертке. В лесу — немой, неподвижный зной. Рои мух. Отсиживались на повороте, свернули к Сергею (Кротову). У него отдыхали в знойной тени яблонь. Валя поила смородиновой водой, знакомила со своими курами и мощным петькой.

Уходя, полежали вместе с подъехавшим Сергеем на опушке, против его гаража. (Краса трав лесных в солнце, лак березки.) На море густой запах водорослей. Тут немного легче: ветерок хоть и теплый, но обвевает.

Пообедали Алькиными запасами. Туча с дождевыми космами… гром. Закапало. Непрерывный рокот грома. Пошли к батюшке и матушке. Ее нет: на похоронах сестры. Он на крылечке с какими-то гостями из Таллина. Подошел к калитке. Поцеловались. Внезапно дрожащий голос, слезы его: «Два дня не ел…» — старенький, старенький.

Долго сидели в беседке над прудиком в парке. Дождь разошелся. Запрыгали по воде пузыри, сверкая на солнце. Женщина с мальчиком бросают хлеб в воду. Плещутся, хватают его, пускают круги рыбки. Трое мальчуганов, невзирая на спорый дождь, путешествуют на плоту — высаживаются на островке.

Домой мимо почты, налево, мимо нового здания санатория на Горную. (Встреча с Павлом Яковлевичем — почтарем. Идет на костылях. «Нет, пора отдохнуть…») Мимо Иришки и цыган — домой. Т.М. в прострации. Выпил пива. Поели что Бог послал (тресковую печень). Долго отдыхали: Аля в моем, а я — в ее уголке. Проснувшись, не торопясь беседовали. На веранде: демонстрация Аленой ее французской лексики: молодчинище она!.. На лужайке у кленика спасались от толчеи на участке. <…> Благодать вечерняя. Тиша «сам по себе» на горке, ходит, даже лежит, дремлет… Приезд и появление Нат. Вас. с фотографиями Боба в детстве. Вечером долгие охотничьи подвиги Тиши. Потом очередное столкновение с «бобошками»… Оба очень, очень огорчились.

27 июля.

Вторник. Пробуждение от боли в сердце — необычной. Видимо, вчера немного надорвался, в жаре и духоте идучи. Лежал на спине, поджидая пробуждения Алены. Она, как и я, проснулась озабоченная «бобошками».

Ясно. Солнечно. Свежий ветер с моря. В 11 час. Алена уехала к старичкам. Вернулась в 12.30. Я записал за это время дни. Попили свежего молока. Опять меня потянуло в дрему. А Алена опять решила ехать: на этот раз к Вале Кротовой за тазом для варки варенья. Процедура же была препоручена Т.М. И вместе с чисткой ягод заняла весь день; еще около 11 час. вечера Аля что-то обсуждала с Т.М. в кухне, касающееся варенья.

Перед обедом зашел ненадолго Леша Зильпер. А вечером появился В. Либерман с кульком земляники. Восторгался нашими комнатками (которые действительно до слез милы и хороши). Вскоре подгребла Ирина, Ужинали в кухне жареным свежим лещем, запивая красным, очень хорошим вином, которое Аля достала в магазине здесь. Витя ушел поздно: светил ему фонарем, пока он выбирался на дорогу из нашего сосняка.