28 июля.

Среда. День Владимира. Аля не пошла в церковь: давит сердечко. Я тоже перемогаюсь, но нельзя не идти. А шлось очень трудно: жаркое солнце. Знойное небо, размазанные беспорядочные тучи, тревожный влажный ветер с холодком. Сердце шалит. Останавливаюсь.

В церкви тесно, жарко, не продохнуть. Пришел, как и прошлый раз, к молитве «Благообразный Иосиф». Постоял, прислонясь к конторке, пока не пропели «Верую». Потом сидел на скамеечке в ельнике с В.И. Кругловым. На скамейках людно: в церкви не выстоять и все ждут крестного хода; Зоя Ивановна с бабками, подошедший ко мне Пигулевский, знакомая моя «незнакомка», вышедшая на паперть продохнуть, седенькая бабка с внучонком в коляске… какие-то «дамы».

Крестный ход: «…князе Владимире, моли Бога о нас!» Евангелие: «Иго мое — Благо». Благодать холодных капель окропления… Горячее солнце. Порывы ветерка. Прикладывание ко кресту. Просфора из рук батюшки…

Домой шлось легче, даже радостно. Дома застал Алену на веранде, дремлющей на раскладушке. Поделили просфору. Сладко, отдохновенно подремал. А дальше весь день до вечера прошел на веранде <…> Я у себя на диване закончил «Альку» Абрамова. Погода все больше и больше свежела и хмурилась; сильный налетал ветер, выворачивал листья на яблонях. К вечеру поползли от Силламяэ низкие черные тучи, брызгал дождь. А под верандой с 4.30 и до самого вечера скреблись, топотали, галдели Копель со Стаськой — сажали и сеяли травку вдоль моей плитяной дорожки.

29 июля.

Четверг. Резкий, холодный день. Яркая синева неба, низкие, быстрые, с темно-сизым подбоем кучевые облака. Частая смена светотени. Алена — к старичкам (утром беседа о «пересыпании» не как капризе). В 11.30 была уже дома. Я, как всегда, за это время «записался». (Алена говорит, что море сегодня «по-настоящему синее».) Во 2-м часу только собрались к Ирине — наползли серые тучи, пошел дождь. Переждали. Дождались синего неба. Сначала Ирину не застали; встретили ее у лавки, идущую с тортом в руках и с авоськой. Долго сидели в чистенькой Иришкиной мансарде у открытого балкона. И. и А. ели торт. Я получил бутерброд и ириски. Близкий, родной и очень бедный она человек. Около 4-х — в центр. Покупка кошельков, бумажников, в аптеке — борной. Алена тщетно искала ночные рубашки. Опять наползла в небе чернота. Дождь. Мимо почты, лагерей, под спорым дождиком, — домой. Алена нацепила из конвертика «гондончик» [непромокаемый плащ]. Пришли домой в 6-м часу. На сосновой горке, за окном, просвеченные солнцем, искрящиеся отвесные струи дождя.

Обед. Улегся в Алином уголке. «Любовали». Разобрали покупки. Алеша накрыла меня голубым халатом. Дрема. Проснувшись, нашел Алю на раскладушке на веранде. Подсел к ней. Читали газеты. Потом она с французской книжкой и магнитофоном, я у себя — с Абрамовым («Деревянные кони»).

Холодно, небо в тучах, низких, косматых, серых, совсем осенних. Перемежающиеся дожди. Вечер темный, неуютный.

30 июля.

Пятница. Черное пробуждение… Жду, когда Алена шевельнется. Встали в 10-м часу. Утро ясное, холодное, ветреное. На крыше грохот: пришли Санька и Рензор ее чинить (стала протекать веранда). Быстренько после завтрака записал вчерашний день. (11 час. утра.) Опять, как вчера, пришлось переждать тучи и небольшой дождь. В 1.10 вышли к Болотину. На [улице] Сулеви — микропесик; белый куб дома (угол Кудрекюле) продается за 10 тысяч. Болотина — распростужена, стала пожилой… но жеманство и стрельба глазками — как в былые времена. Но все же они чем-то милы (прошлым?) и трогательны вместе: опять предстоит починка «кабриолета»; «роскошная» умывальная и «тронная» в уголке участка, воздвигнутая Сергеем.

К Вере Александровне. (Встретили ее уходящей к Кисликам с цветами в руках; попросила: «В другой раз, „ребятки“».)На море прошли заулком Веры Михайловны и мимо Межколхозного санатория. Густо усажены верхние балконы отдыхающими в солнышке; когда шли обратно, балконы опустели — все ушли обедать. Остались шезлонги с брошенными цветными полотенцами.

Низовой штормовой ветер с юго-запада; летящий песок; по горизонту синеют тучи с дождями; разрозненные облака с голубыми прорезями плывут над шумным зеленоватым, с белыми гребнями морем. Быстро увел Алену — вижу, зябнет — в «Буратино» (захотелось есть). В кафушке — нежданная «полная чаша»: и сардельки, и пирожки, молоко и яички?!. Пили кофе с взятыми из дому Аленой бутербродами. <…> В киоске моя любовная встреча с прелестной некой «Муму», с шелковой шерсткой и человечьими глазами.

В саду «Мереранны» на скамейке: «синдром». Встреча с мамой и дочей Синёвыми. С ними — до Кургауза. Тропкой нижнего парка кругом «Ковчега» и к прудику парка верхнего. Высохшие посадки дубов по берегу; мальчишки, обивающие кедр. На «Виллу Ирэнэ» шли вдоль всего парка, мимо аптеки (зашел узнать о качестве борной), гастронома — по [улице] Партизани.

Как всегда, знакомый распах далей: далекое устье; взморье с катящимися, как на подшипниках, беззвучными рядами пенных гребешков; темнеющая рябью синева реки; заречье с широкими излучинами Россони; мягко озаренные солнцем дальние ярусы лесов за Тихим озером. Благостно. Не наглядеться… Встреча с интеллигентным человеком (напомнил мне Андрея Митрофановича), гуляющим с веселым, ухоженным пинчером, забредшим на «Виллу Ирэнэ». Домой шли по Партизани, мимо Лидии Александровны (показалась на балконе Плоскодоночка, обещала прийти к нам вечерком). Дома — в 5.40. Обед. Дрема. Алена на веранде опять мучается со швейной машинкой. Пришла Иришка. После очередного доклада об Анне Максимовне и о себе подключилась к Алене, потом села вязать. Ушла после чаепития… Небо по-вчерашнему затучено. Вечер опять ранний и сумеречный. Алена легла в 11. Я дочитал рассказ Абрамова.

31 июля.

Суббота. О, ужас… Аля к старичкам. Тучи сплошные, холодно, ветрено. Записал вчерашний день. (11.15). Попили привезенное Алей молоко. Я — опять в дрему. Аля легла на раскладушку на веранде с французским. Тиша, как всегда, с ней. Увы, он опять очень неважно себя чувствует: очень мало ест, опять что-то с кишечками, похудел сильно. Надрывается сердце глядеть на него и Алю… Проснувшись, взял книжку матушки Силуаны и устроился рядом с Алей. После обеденной дремы продолжил чтение. (Как хорошо!..) И так — до 6-ти.

…Около 3-х проглянуло солнце. Но скоро опять спряталось. Стали набегать одна за другой низкие тучи с короткими ливнями, грохотанием грома, порывистым ветром. В 6 часов поели крепко пересоленный Т.М. пирог с лососиной. Небо посветлело. Кое-где бледная голубизна.

В 7 часов появилась замерзшая Иришка, а попозже пришли Гликманы. Опять сидели долго и приятно. (Рассказ Таисии Дмитриевны об ее походе на ту сторону: заметила мои «китежские» хвощи; рассказ Гаврилы об их поездке в Таллин, о некоем гардеробщике Яше, аристократе еврейского духа и джентльмене.)

1 августа.

Воскресенье. Солнце. Тепло. Южный, плотный (как бывал в старые годы в Тверской…), ровный ветер. В 11 часов на почту: Аля посылает своим телеграмму. Сижу долго на скамейке — жду. Рассматриваю вереницы идущих: лица, ноги; уподобляюсь томпсоновскому Вулли, потерявшему на перевозе хозяина и перенюхавшему сотни пар обуви, топавшей мимо него. <…> Оттуда, наконец, к Вере Александровне: традиционный визит с неизменной Алиной мздой… Сидим в огороде у земляничников, на припеке. Появление очаровательного очередного любимца В. А. — беленького, хвостатого, озорного Васьки-весельчака, а вслед за ним — Надьки-«арендаторши».

От Веры Ал. — к морю (наискосок на шоссе, мимо Пигулевских). На приморских участках мощное цветение липы. На пляже ровное, плотное, влажное тепло сильного ветра; на устье белопенные взрывы сталкивающихся волн; шумливое, зеленоватое море.

Прошли до «Лайне» по плотному, сырому, видно недавно бывшему под водой песку до половины пляжа. Мимо Синёвых: дверь открыта, но безлюдно, видимо, отдыхают; мимо еще позавчера полного товарами «Буратино», а сегодня пустующего, хоть шаром покати: ни яйца, ни торговки… Долго сидели в парке в тени веселых курчавых, густых березок, шумливых, пахнущих листвой. <…> Домой шли мимо маяка, «Дома услуг», рыбацких гостиниц и по Карья. Зашли к завхозу дома отдыха Синёвых. Аля договорилась о печенке.