В 6.30 уехали и около 8-ми были дома. <…>

17 июля.

Суббота. Ночью сильная, короткая гроза. Утро встало теплое, парное, в белесой, просвеченной солнцем облачности. С 11 до 3 были у Иришки. Сидели в благословенном саду Лидии Александровны. Был Андрейка. Пришла и сама Л.А. в голубом летнем платьице. Я пил чаек, состряпанный Пришей.

Дома после обеда и сна сидели с Алей за забором у калитки с Тишей, потом на веранде (листал Булгакова). Хмарь на небе все густела и темнела, пока к вечеру не обернулась дождем. «Копельё» отправилось праздновать серебряную свадьбу Фарберов (!!). Алену рано потянуло в кровать. Легли около 11-ти. Вставал около 2-х. Ночь темная-претемная, затученная и безмолвная.

18 июля.

Воскресенье. Серо. Тихо. Дождь. Неодолимая сонливость. После завтрака спал с Тихоном у Алены в углу. Потом на диване около Алены, которая перешивает юбку.

В 12 с трудом сел за запись дней (с 15.VII). Закончил в 2.30. Алеша — пошла легла: очень болит брюшко. За окном светло-серая слепая гладь неба, тишина и отвесный дождик. До обеда читал газеты. После обеда их получила Алена, а я поспал на диване. Потом посидел в кресле у окошка в спальной: смотрел, как в лесу поднимается, синеет и густеет туман, как срываются с иголочек хвои светлые капли, как пичужки перепархивают под дождем.

Перебрались на веранду. Аля — с французскими учебниками, я — с Булгаковым (грешно с моей стороны читать его для заполнения времени, а не специально…). К вечеру дождь перестал, а в 7 часов появились Гликманы. Сидели долго. До 11-ти. Уже совсем смерклось, когда ушли. Было просто и ненатянуто.

19 июля.

Понедельник. У меня «черное» и холодное пробуждение… За окном серо, тихо, но дождя нет. В душе — очередная безнадежица… Сижу сложа руки на веранде; Аля уехала к старичкам за молоком. К 12-ти приехала с добычей: в дальнем магазинчике «оторвала» хорошее мясо и какую-то особую колбасу (!). Приехала довольная и бодрая! Попросил ее дать мне еще раз поесть: получил лососину… (второй завтрак). Пришла Т.М. Тоже с добычей: половиной индейки. Я еще раз лег спать, а хозяйки занялись распределением добычи на хранение и потребление. Потом сидели на веранде. Появление Брагинца с рабочими на предмет ликвидации (пробивания) в люке дна. Дренажи не работают. Потом посидели у черемухи — любовались на начинающий становиться уютным и укутным наш уголок. Зеленеющую лужайку, повитый плющом сортирчик, окруженный частенькими, пушистыми сосенками, уголок забора, тропку, уходящую за угол.

После обеда спал у себя до 5-го часа. Встав, застал Алену у люка, рьяно помогающей дядьке, поднимающему из люка ведра с осколками бетона…

Долго сидел у большого клена, наблюдал житье нашего участка. К Але с доверием подошла мама неполноценного мальчика, которого Аля не шуганула, а, наоборот, как она умеет, приветила. Пришел и Юмка на нашу дорожку, улегся, дружески издали поглядывает на меня. Тихое солнце. Легкий северо-восточный ветерок. Голубое небо. Воздух мягкий, ласковый. Веет ароматом жасмина, влажной травкой. Носятся в вышине стрижи.

Незаметно прошло время: 6 часов. Пришел Коп. Включился в чистку люка. Я поел простоквашу. Сел записал дни. 7 часов вечера. Вечером втроем у Кисани. Аля тихонько постучала по сосне, позвала… Тиша в можжевельнике совсем рядом, сидит, чутко оглядывает, «вникает» в вечернюю тишь. Розовый огненный глаз солнца в соснах, сияние зари. (Дома Тиша, усталый, сразу уснул «без задних ног».)

20 июля.

Вторник. Бархатное утро. После завтрака я — под сиренью, Аля — за головомойкой. Пришла около меня сушить. От стриженной Копелем лужайки наносит тонкий запах сена. Тишь. Благодать. Сижу, в бинокль наблюдаю жизнь семейства голубей на дальней соседской крыше. В 11 часов — к Лидии Александровне. У нее Вера Александровна. Ее (Але) «кошачья новелла» минувшего года. (О киске, стучавшей «кулаком» в окно). Пришла с моря приехавшая Наташа с Андрейкой. Сидим с Ириной и Л.А. под навесом у сарая. Потом все перебрались в тень к сирени. Счастливое блуждание по нагретым огородным уголкам. Заглянул в сарай: чудесным образом пахнуло моей сундуковской избушкой… [в Тверской губ.].

А на горизонте над заречьем грудятся медленные кучевые облака. Сидели до 4.30. Обедать пошли к нам вместе с Ириной. После обеда и дремы нашел Алю и Иришу (лежащую на раскладушке) на веранде. Приходил Коп со Стаськой по конфеты. <…>

21 июля.

Среда. [День Казанской иконы Божией Матери]. Вышли в 10.15. Были на месте в 10.45. День знойный.

В церкви народа много, не продохнуть. Я немножко постоял и вышел сидеть на скамеечке. На крылечке — мой старичок, усач. Подсел Круглов. Бабка с внучонком — ждет причастия. В церковь я больше не входил: только подошел, слушал в щелку дверей «Верую» и «Отче наш». Алена наоборот: вошла, поставила свечечки и долго, до самого крестного хода, оставалась в церкви. Только на минуту выходила, присела на крыльце — «посмотреть, где ты»… «Приходишь невесть с чем и невесть где находишься. А потом — сосредоточишься и себя не ощущаешь: надо стоять — и стоишь; слушаешь, участвуешь». «Когда ставила свечечки, так они так трепыхались, — думала, погаснут…» «Батюшка молодец! Смело, ничего не боится. Возглашает прямо на весь мир!» (Это она о батюшке, как тот молился во время крестного хода: «Пресвятая Богородице, спаси нас!») Солнце золотило скромную желтенькую ризу батюшки. Сияло на лике Иконы Божией Матери, озаряло тесную кучку молящихся, с пением бредущих вокруг церкви. Хоругви и крест в руках Моти. Капельки святой воды и до меня долетели все же… После службы — с Алей на скамеечке. Подошла с просвиркой в руке: «Это мне Божья Матерь послала! я подошла к кресту, поцеловала, поздравила с праздником, а он — ручку в карман — и сунул мне просвирку» (Едино понимаем себя, — каждый в своем одиночестве).

Потом Алена уснула, а я дремал в кресле под сиренью. Через часок появилась и Алена. Сидели там долго, до самого вечера. За это время: роились, летали в поднебесье стрижи. В полной тишине, медленные, с юго-запада ползли разрозненные тучи. Фира тютькалась со Стаськой, а Лена с Лизухой: «Вот так, вот так, вот так…» Потом Лена вычерпала и вымыла Стаськин бассейн. Появился Копель: сначала сновал с лейкой, сопутствуемый Стаськой, у которого в руках тоже была маленькая красная леечка с водой (которой он брызгал). Потом возил плиты к веранде, которыми на нашей половине будет выложена дорожка. Подо мной прорвался шезлонг, и я провалился насквозь, к великому испугу Копеля. Алена долго копошилась под верандой — вытирала велосипед и выясняла, в каком месте побрякивает на ходу цепь. Я лежал около нее на скамейке, покрытой мягким одеялом.

А день становился все тише и тише, тучи незаметно затянули небо; в ранних сумерках трава как-то по-особому зазеленела. Алена с Тишей подолгу торчат на горке среди сосен.

Вечер наступил незаметно… Благословен Бог наш… Пошли, Господи, сон мирен… И послан был сон мирен.

22 июля.

Четверг. …И пробуждение светлое… День как вчера: тихий и знойный. После завтрака записал дни. Алеша на веранде за швейной машинкой. Веранда вся в солнечных полосах. Распахнуты окна. Тихо шевелятся в ветерке занавески. Полуденная тишина. В 1.30 — на реку. Зной. Душновато. Люблю утонуть в зное летнего дня, но сегодня идти трудно. На реке стало полегче. (Встреча на спуске с Белоконями и их притча.) Посидели у причала наших лодок. Река обмелела. Почти все лодки лежат килями на дне, в толще подсыхающей на припеке зеленой тины. Вдали от берега лениво плавятся на медленной струе чайки, сидя белыми грудками против течения.

Мимо загаженного, застроенного железными будками, смрадного бывшего эстонского причала (где когда-то держал свой мотор), мимо пристани, рыбзавода, участка Лавровых — на море. Здесь дует теплый ветерок от Силламяэ. Море зеленоватое, тревожное, пахучее и тоже теплое, обложенное по всему горизонту нависшей над ним зловещей хмарью. На пляже людно и бестолково. Алена прошлепала вдоль берега по воде. («Нападение» на нее Н. Корень.) Свернули к Синёвым. Ант. Вас. и Наденька. Беседа под жасмином. Совершенно неправдоподобное поручение Александру Петровичу, данное ему в связи с прибытием сюда их зам. министра (???!). Пивко. Вобла (О, блаженство!)