О тупике в судьбе ЗКР и неизбежность мне на него так или иначе реагировать в ближайшем будущем…

С 6 до 9 читал Булгакова «Белая гвардия». Ужин с Копом у нас. Т.М. еще долго брякала посудой. Тиша убегал в кустики, но не исчезал. Наконец, часов в 10, в тишине, тепле и укутности остались вдвоем. Двери заперты, окошки занавешены. Господи, помоги мне!

30 июня.

Среда. 8 часов утра. Встали с Тишей. Безоблачно, холодно. После завтрака дрема и запись вчерашнего денька (сейчас 11 часов утра). 2 часа сидел у клёника. Копель со шлангом поливает. Стаська с ним. 2 часа сидел на лужайке. Копель стрижет газон, поливает, полеживает около меня. После обеда только вышли с Копелем на «парадное» крыльцо, как подъехала болотинская «Победа», а в ней засияла Алина мордашка. Навезла 3 коробки продуктов. Разобрала их, часть подарила Копам. Вдруг вспомнили: сегодня день рождения Анны Максимовны. Надо зайти. К счастью, подвернулась дочка Флаксберт на машине, подвезла. Домой пешком. Сумерки. Капает дождик.

1 июля.

(Июль…) Четверг. Ясно. Холодно. Очень ветрено. Дал Алене выспаться: лежал и кочумал. После завтрака довольно долго на солнышке, на крыльце. Аля говорит, что даже шевельнуться не способна; легла и спала до 3.15 (слава Богу!). Я тоже поспал, но недолго, встал и читал Булгакова. После обеда сидели тихонько в комнате. Приход Стаськи и серия его мизансцен, связанных с «выпросом» ирисок.

В связи с ветром пошли с Коппом на реку проверить лодки. Оттуда — в обувной магазин, купили резиновые сапоги. Дома застали всех на лужайке. Тут же Тиша. Тут же и горихвостки с гусеничками в клювиках и тревогой в связи с присутствием Тишки. Ко всеобщему удовольствию, напялил новые резиновые сапоги и проверял их в Стаськином бассейне.

Простокваша. Вечером — рядышком на диване. Читаю Булгакова. Разговариваем. Когда легли, Аля: «Столько спала сегодня, а вот опять хочу спать». <…>

2 июля.

Пятница. Знаю, знаю, теперь покатятся дни друг за дружкой, как горох — и не уследить… Под горку, под горку… ох, Господи! В 9 тихонько выбрался из спальной. К неудовольствию Тиши, запер дверь. Позавтракал с Т.М. Сел на крылечке. Заспанная Алена вышла в 10. После завтрака выдавала мне белье, делала кровати, чего-то копошилась у шкафов. Я, «отсиндромив», записал дни. 11 часов. День опять сияющий, но, увы, опять очень холодный и ветреный. Але захотелось идти. 12–3 час. вместе круг: к Лидии Александровне (ирисы всех цветов; дальняя грядка, в конце огорода переходящая в бурьян и крапиву, — заповедное и все «живое» царство детства); мимо Розановых, доска на веревке — «общественные качели»; мимо «Раковой шейки», встреча с Пигулевским (новость: в березовых лесах появились грибы); в винный магазин: нет ли хорошей водки, в хозяйственном Аля купила клей; <…> мимо Синёвых — пусто — к морю. Ветер здесь менее острый и резкий, более плотный и мягкий. Аля: «Ветер теплый» — и легла на песке. К последней лестнице. Аля: «Когда море в профиль, то видна несчетность все новых и новых катящихся гребней, все снова и снова возникающих и исчезающих…» Я сижу на коряге. На ее конце взад-назад ползает божья коровка. Море темно-зеленое, мутно-шоколадное на отмелях, накатывает и рушит грузные валы. Горизонт резок и чист. Над ним бледно-прозрачная голубая бездна, с тонкосизыми полосками тучек (рыбками)… Я: «Когда уедем, возьмем с собой песочка отсюда». Домой — по реке. Резко пригревает в спину солнце. Светлое стеклянное поплескивание волн у берега. Белоснежный пароход у пристани. Тихонько звучит с него полдневная безмятежная музыка. Родные уголки нагретой солнцем речной дороги. Но… бешено рычащее, пылящее черным прахом грузовичье. На ней присели у наших лодок. Потом против тралфлота. Аля: «Браво, Виктор Иванович!» (это по поводу лестницы: с берега — к нам).

После обеда сон. Проснулся: Аля с Копом на досках за воротами. Посидели все (всей «семьей») на лужайке. Зябко очень. Дома — вдвоем на диване. Аля с моими «невыразимыми» (резинки меняет). Я — опять дремлю. Тут же и Тиша.

7 часов. Простокваша. Аля ходила за песком для Тиши, носила птичкам хлеб (из залежей Т.М. в буфете). 8 часов «интонационное» столкновение (?!) Али и Т.М. на тему укропа. <…>

Читаю Булгакова.

Перед сном внезапное и болезненнейшее выяснение «произвола» Т.М. Вопрос: от дурости или нет? Моя двойная боль за Алю… Лег спать, не знал, как и начать ночь.

3 июля.

Суббота. Ясно, холодно. Встали более или менее нормально. После завтрака я спасся <…> в дрему. Проснулся, вышел: Коп, Рензер лепят стенку; Алена за сараем мастерит подпорки для «ягодных» кустов Муськи. В общем, весь день с перерывами на обед и мою дрему, все всё время бытовали на лужайке.

Приходил фотограф — снимал Стаську; приезжал Олег [Богданов] — снимал Лизавету. Долго сидел со мной и Алей; милый, умный, единомысленный, близкий. Снял и нас порознь, а меня — с газетами (!) в руках.

После обеда Алена закончила подпорки. Ускоренным темпом, напряженнейше работают горихвостки. Грустнейший, патологически уязвимый Боб качает на качелях Стаську. Рензер укладывает последнюю черепицу на Муськину «стенку»; при всем и при всех присутствует и Т.М.; «девочки» подвязывают к колышкам кустики земляники на грядках. Алена красненькая, прихватило ее солнышко крепко, обветрил холодный ветерок. Около 6-ти стало очень зябко. Пошли домой. Я — на диване, рядом со спящим в уголке Тихоном, записал вчерашний и сегодняшний день. За окном тихий, погожий вечер, 7 часов. Алена сидела в спаленке у окошка, а потом сказала: «дай полежу».

Пришла Фира, позвала к ним чай пить с пончиками. Алена уплела 3 пончика и исчезла! Пошла прогуливать Тихона.

Потом все собрались у телевизора, смотрели «Необыкновенный концерт». <…>

4 июля.

Воскресенье. В 11 пошли в церковь. Заходили на рынок… Виталий Лавров и его «наезд» на нас на Нурмэ. Когда пришли, служба уже кончилась. Подошли к кресту и остались на молебен. («Иго мое благо; Бремя мое — легко»). По окончании с Мотей [братом матушки] на скамеечке. Приходила Антонина Матвеевна и какая-то болтливая бабка 89-ти лет: пойдет на перевоз; живет в Венкуле. Плаксиво рассказывала про потерянных сыновей, с упоением про свое давление, про лекарства, коими лечится, бодро потопала…

Заглянули на море, быть сегодня там невозможно: такой шторм. Пошли по Айе. Прелесть ее зелени, заросших участков, ярких сочных трав, канавок, полянок (благодаря холодам, еще совсем свежим, почти весенним), старых и огромных берез, сосен, чащи одичавшего парка. Зашли к Синёвым: Александр Петрович с транзистором на солнышке. Антонина Васильевна — плоховатая, нервная, бледненькая.

После обеда и дремы начал читать «Чужак с острова Барри» Фреда Бодсворта. Аля на горке — в «пунхо» — сидит под сосной. Неподалеку Тихон: гуляют. К вечеру неважно у нее с головой: принимала раувазан. <…>

5 июля.

Понедельник. Дождь. Ненастье. Холод. Весь день дома. Много дремлю: и после завтрака, и после обеда, и еще когда придется… Остальное время неотрывно читал «Чужака»: прекрасная книга. У Алены плохо с головой, болит. Дремала на диване между мной и Тишей, принимала никошпан. После обеда зажужжала швейной машинкой: осваивает премудрость «пошива» фрачного галстука (?!). Было очень уютно спать под звук машины и Алино копошенье. Т.М. допоздна брякает в кухне: печется пирог. Атмосферка от нее сегодня несколько легче… Вечером Фира позвала на «17 мгновений весны». (Копель в это время с Фроловым в сумерках… прорезал в заборе к Фроловым дыру, якобы чтоб облегчить хождение в баню. К вечеру Алене с головой полегчало, несмотря на бесконечную необходимость, не теряя ангельского терпения, убеждать, переубеждать Т.М. (что купить, когда пойти, как солить суп, как кипятить, жарить, парить и т.д. и т.д.).