После обеда — дрема. Т.М. ушла в баню. Сказала, что Тиша ел и гулял. 4.30 — проснулся. На лужайке с биноклем: горихвостки с червячками в клювах. 6 часов. Звонок Али (очень надсаженная, дерганая, «наколотая»): холод в квартире. Вчера вечер заняли водопроводчики: меняют треснувшую раковину <…> в ванной. <…>

В 7 часов — Пигулевский. С ним на крыльце. Его болтовня и обывательские допросы о Филармонии. <…> В итоге всего 3 рюмки водки у Копеля и вылезшие подспудные «слои»… Копель возился со мной как мог. Конечно, понять он может только малую часть, но и за это ему спасибо.

В итоге — пошел к Кисане и притулился к ее холмику, сосне, песочку и молчанию наступающего вечера…

Вечером, в 10.30, Коп еще раз приходил ко мне на веранду…

25 июня.

Пятница. Ночь пыток совести и вообще. <…> Вдобавок спал со мной и на мне Тиша. Очень жарко, душно, кошмарно… прямо смертный час какой-то длился всю ночь. После завтрака я и Тиша немного на горке. Копель спугнул, тогда оба пошли спать: Тихон ко мне!! под одеяло, я — на диван. Проснувшись, записал день до сих пор. Сейчас 11.30 утра. Тихий день. Плывут высокие размытые тучки. С моря наносит влажным холодком.

Читал газеты. Закончил Уэллса. Посидел на Кисанином пеньке у ворот; Копель «бреет» газон. Мгла с моря. Сосны в туманной дымке. Обед и сон до 4.30. Посидел «подкидышем» у Волчонков на веранде. Чашка кофе.

В 6-м часу втроем с Копелем и Муськой — к Анне Максимовне, у которой Копель обнаружил перелом мениска; для А.М. это трагедия, но выдержка ее при сем удивительна. Коп и Муська устремились по местам бывших усадеб и покинутых участков выискивать кусты для будущих пересадок их к «нам». По мне, так это то же самое, что переносить к себе растения с кладбища… Не говоря уж о том, что, беря от погибшего, известного тебе, ты тем самым даешь осознанную гарантию стать самому пустырем, и стать им, учитывая советскую «устойчивость» в ближайшем же будущем. <…>

Я их ждал и с горы любовался синевой Наровы, бледной далью заречья и яркими пятнами тральщиков, подернутыми нежной дымкой, плывущей с моря.

Все скорбно наполнено отсутствием Алены, и пусто, и в то же время все наполнено горячим ощущением ее невидимого присутствия. Где-то. На шоссе встретился идущий домой С. Кротов. Поехали с ним посмотреть «форелевые садки» на Нарове. Говорить о них нечего: все форели поражены грибком поголовно, плавают с объеденными плавниками… ужасное и символическое зрелище. Дома: Т.М. изволит быть на телевизоре. Съел простоквашу и сидел, дышал на крыльце. Перед сном взял полистать «Войну и мир». Ночь благополучна. Алена сегодня не позвонила.

26 июня.

Суббота. Солнце. Жарко. 10.30 — пошел к Синёвым. Очень парит. Идти очень трудно. И не столько одышка мешает, сколько очень высокий пульс (думаю, до 130). Антонина Васильевна одна, в беспокойстве: пропал куда-то Александр Петрович.

Над зеленым морем — мглистая дымка. Ровный влажный ветер. Жаркое солнце, тяжелые всплески ленивых стеклянных волн на отмелях. Уселся на корягу, с наслаждением дышал, слушал, погружался. Мгла над морем потемнела, поднялась, надвинулась иссиня-сизым пологом, обронила тяжелые капли дождя… и разошлась.

Заглянул к Гликманам. Его нет. Она — кислая, старая, какая-то деланная… неладно у них. Зато, перелистав несколько улочек, с истинным наслаждением посидел у Лидии Александровны с ней на ее скамеечке. По пути домой встретил Антонину Мих. Флаксберт. Должен признать, что есть в ней многое, чему можно подивиться и чем полюбоваться (независимо от того, «созвучно» оно или нет).

Дома Коп продолжает свое сизифово вожение камней, а Рензор изощряется в художественном возведении Муськиной стенки около альпинария… По-прежнему жарко, тяжковато. Небо белесое и ослепительное. Обед. Сон на Аленкиной постельке (Тихон занял мою кровать). После сна — запись дня. Сейчас 5 часов дня. Парит… Устроился у сирени.

Вблизи пасутся молодые самки с приплодом. Появился Болотин: 1) передал поклон от Алены, сказал, что приедет 30-го или 1-го, 2) просил подписать книгу Фомина.

Простокваша. Вновь у сирени с Копелем. Со стороны Силламяэ поднимается грозовая туча. Приближаются раскаты грома. Увы, все прошло стороной. 8 часов вечера. Я — у себя. Коп с Фирой — к Белоконю в баню. Внезапный недолгий, но полноценный дождь из туманного края ушедшей тучи. Сразу солнце. Лес — в голубом мареве. Я у себя в домике закрылся, занавесился. Сел с Толстым. Тиша — грустный и покорный — на подоконнике на веранде. Сумерки.

27 июня.

Воскресенье. Опять жаркий и паркий день. Копель тянет на реку. После долгого раскачивания мне, наконец, удалось преодолеть утреннюю «развяленность», и в 1 час дня пошли к лодкам. На реке, конечно, стало хорошо и легко. Лодка моя в отличном виде. Не торопясь, с Копом на веслах, с перекусом в камышах (у начала обрыва), незаметно добрались до «тополей». На обратном пути — греб я. Без одышки! Легко и приятно. Небо подзатянулось. Поднялся ветерок. Посвежело. В 5 часов причалили к своему берегу. Очень было бы все хорошо, если б не рев множества воскресных лодок и пачки воскресных «туристов» на когда-то бывшем для всех запретном правом берегу, если б не палатки, дымы костров и пр. и пр. И конечно, бесследно погубленные, опустевшие колонии ласточек-береговушек.

6 часов: Аля не звонит… Попросил Копа добиться Ленинграда. После долгих неудач — наконец голосок Алены: ни сегодня, ни третьего дня она не могла соединиться с Усть-Нарвой. 1) Вчера играла сюиту Баха (!!) с Рождественским. Здорова. С Ириной Шостакович — все в порядке; виделись с Алей дважды. 2) Была на кладбище. 3) Приедет 30-го. 4) Наших «непроходных» — чуть ли не 15 человек <…> 5) Д. (Стрижева) бездействует.

После разговора поцеловал Фиру. Ибо молчаливое ее сочувствие по поводу моего волнения из-за отсутствия Алиного звонка — просто удивительно!

Телевизор: Кинопутешествие. Древние памятники Осетии.

Вечер, как вчера: в тишине, с Толстым и с Тишей рядышком. Заходил перед сном Коп.

28 июня.

Понедельник. После завтрака — Тиша на моей постели, я на Алиной. Сладко дремали (но, к сожалению, у Тиши опять боли в животике…) 11–12 записал вчерашний день и до сих пор. Утро, как вчера, жаркое и ясное, но ветерок к полудню натянул тонкую хмарь.

12.30 — к Синёвым; Антонина Васильевна успокоенная. Александр Петрович работает. Был у нее несколько минут.

Когда шел к Синёвым, на углу Карья, против пионеров, старушка около тяжелой авоськи отдыхает, держась за забор…

На пляже довольно многолюдно. Ветерок здесь тянет неуютным холодком. Море опять зеленое, но шумное, в гребешках. Встреча с Верой Евгеньевной. <…> Зашел к Гликману.

Его опять нет. И опять Таисия одна в своей «певучей» многозначительности.

По дороге домой — приложился к Камню, что положен на фундаменте дома Игоря Северянина. (Я и не знал до сих пор, что он есть…)

После обеда и сна — на веранде с Буниным. Синее небо, но бушует штормовой ветер. Сосны гнутся, извиваются, как водяные растения в бурном потоке. Очень холодно. И солнце какое-то (не по времени дня и не по времени года) низкое, косое, слепое и будто не греющее…

Так и просидел дома весь остаток дня, читая Бунина и с ощущением приближающегося часа появления Алены. Перед сном заходил Коп. Прослушали по его просьбе 2 раза (!)

1-ю часть Пятнадцатой симфонии Шостаковича.

29 июня.

Вторник. Ветрено. Пасмурно, затучено по-осеннему, холодно (14°). После завтрака, как всегда, спали с Тишей.

Т.М. ушла «на промысел» в лавки. В тишине без нее выпил кофе, записал день до сих пор. Приглашал Кои ехать в Нарву: едут с Муськой за бегониями. Отказался. Выпили кофе у него на веранде. В ожидании обеда внимательно и с интересом читал газеты. После обеда и дремы — на воздух, на лужайку. Безоблачная синь. Яркое жаркое солнце. Но ветер очень холодный. Устроился в заувье около стаськиного песка у времянки (около меня цветущий крохотный кустик жасмина: горихвостки; Фира полет «огурцы»; Муська около ирисов; зеленая самочка клеста прилетала; Тиша на прогулке под кленом; паника и руготня по этому поводу у дроздов). В таком контексте никто не мешал друг другу и было мне хорошо сидеть — вроде бы в своей семье.