6 июля.

Вторник. Безнадежно серо, угрюмо, холодно и дождливо. <…> Завтракаем вдвоем. После завтрака записал дни. Алена перебирает ящики буфета в кухне, чистит мою походную фляжку и обмывает подоконник. (Сейчас 11.30 утра). 12 час. — я с газетами. Аля топит печку: «Хоть моросит, а все равно благодать», Я читаю «Чужака». <…> После обеда, почти час, все на сосновой горке. (Вылетели птенцы горихвосток; обнаружено в дровах гнездышко с одним бирюзовым невыведенным яичком.) Появление Копа и Стася с дороги, с одним масленком. Проверка шампиньона у калитки. Тут же коляска со спящей Лизаветой. Зацвели колокольчики, невзирая на ненастье. Опять заморосило. Зябко. Домой, в тепло. Я — читаю. Приход С. Кротова (приглашает на воскресенье; рассказы о новой его лодке и рыболовных принадлежностях; проблема картошки…). Ушел в 6.15. <…> А Тиша на прогулке. Скоро вернулся: не нравится дождь. Аля уселась против меня в кресло с французскими учебниками. Тишка — у нее на коленях. В 7.45 я закончил «Чужака». Очень, очень хорошая книга. 9.30 заходил Копель посоветоваться насчет подарка Кротову.

9.45 — кино.

7 июля.

Среда. Дождь. …Спали до 10-ти. Аля на велосипеде — на «промысел». Второе утро навалился на меня гнет молниеносно надвигающегося конца лета, хоть рыдай, хоть беги… Очень неважно с сердцем: какие-то дикие быстрые пульсы, ни с того ни с сего…

Дождь. Приехала Аля, нагруженная всяческим изобилием и впечатлением от старичков-эстонцев, от гигантских их свиней и т.д. Пришла тетка — страховать имущество. После обеда с Алей на диване долгая беседа о велосипедах (четырехколесных (!) и электромоторах для лодки). Эх… эх, я-то тут… а Алеша, еще молодая, как ребенок, ей хочется всего, и вот захотелось стационарный мотор для лодки…

5 часов, пили какао. 5.30 появился Стась за конфеткой. А в 6.30 явилась, наконец, Иришка-«плоскодонка», жалится, еще не устроенная, умотанная, но, как всегда, достойная и выдержанная… не то что я. В 9.20 была 3-я серия «17 мгновений весны».

8 июля.

Четверг. 11° всего. Но ветер изменился. Тучи поднялись. Просветлело. Утром записал дни. Заходил Коп, принес старинный складень. Часок, до обеда, на сосновой горке втроем. За эти дождливые дни высыпали разные цветочки: льнянка, хлопушка, всякие колоски, вероника, клевер красный, лютики, еще какие-то желтушки. У Кисани Аленой посажен кустик чернобыльника и еще какой-то желтенький цветочек; оба как будто не вянут. Сладостно и печально напевал вдалеке черный дрозд.

…Хоть это и мелочь, но коляска с Лизаветой упорно ставится под нашей верандой… В 6.30 Коп и Стась у нас. Стась, конечно, с конфетой на коленях у Алены. Алена взяла магнитофон и тихонько пустила пленку со своей записью. Звук блок-флейты, как утешение и тепло души, дохнувший Алениной атмосферой, и добром, и чистотой. Часок перед чаем втроем в Кисанином уголке, за сосенками, Аля тут хочет поставить скамейку. Вечером Т.М. заявила о сильной головной боли, даже на кино не пришла. 9.30 — 4-я серия кино.

9 июля.

Пятница. Тамара Михайловна вышла, но голова все еще очень болит. В 10 часов Аля уехала на велосипеде за молоком. Дождя нет. Тихо. Тучи низкие с востока, но светло и воздух легкий, живительный и душистый. (Не удержался, сделал Лене замечание по поводу коляски под верандой… Очень плохо это. Прости меня, Господи… Идиот старый?..) Записал день; 11 час. утра. <…> В 12 часов Аля с Копом уехали «на Брускине» в Нарву. Вернулись в 1.40. Я в это время в дреме: Бог послал мне на этот раз дрему светлую и радостную. Выглядывало и пряталось солнышко, веяло ласковой чистотой с веранды, было тихо; и где-то перед мысленным взором плыли, как въяве, картины былого: Колокольной, Мелик-Пашаев в дирижерском классе, «живая» палочка Микеладзе… После обеда <…> Копель позвал: в леске — белка. <…> С востока продолжают плыть медленные свинцовые тучи, но дождя пока нет — тихо и не холодно.

Алеша взялась за разделку лосося, закончила в 8. Приехали Муська и Боб. На ужин Алена поднесла кусок лососины в собственном соку. 9.30 — кино.

10 июля.

Суббота. Солнце. Всё те же медленные тучи. Оба встали неважные. Пока я дремал и раскачивался, Аля сварила лососевую уху. Около 12-ти сообща поднатужились — «поползли» на море. По Лесной, по улице Карья («утюг» Бортниковского, любимая моя площадь), наискосок мимо «Колхозного» санатория. (На выходе к морю, на синем его фоне — куча бута. Алена: «Не удивлюсь, если эта куча окажется на нашем участке»), Пока шли, ветер сменился, и у моря дует холодненький свежий ветерок. Пошли к маяку.

Море полосатое: черное по горизонту, потом красноватое, сине-зеленоватое… небо синее, безоблачное. Посидели на досках на песке под маяком, пока не стали зябнуть. Гликманы, которые по телефону сказали, что тоже идут на море, конечно, не пришли. Домой — по улочке «Абрамидзе», мимо стройки (уже готовый скелет огромного фундамента; Аля влезла на него, разглядывала; и тут же около кустов большая синяя-пресиняя семья вероники), по улице Айя наискосок, тропкой, «нижним» парком — к Кургаузу. Отдохнули в тепле на солнечной скамейке. Пахнет свежескошенной травой. Ходит субботний народ. <…> Домой, не торопясь, мимо лагерей. Шлось значительно легче. И меньше отдышка, и Алене с головой лучше.

Дома — Алена и Т.М. срочно накрывают на стол на веранде: сегодня Алена угощает весь колхоз лососевой ухой в честь просроченного моего дня рождения. Уселись: все Волчонки, мы, Иришка и даже Стась. Очень получилось хорошо — в тепле на ярко залитой солнцем веранде. Все были веселы, поедали с аппетитом все изобилие, которое выставила Аленушка.

После обеда я тут же остался спать в шезлонге. Проснувшись, застал всех бабок и приплод у веранды на припеке. Потом сидели у вишенки. Я с биноклем глядел на своих «мухоловочек», охотящихся в косых лучах солнца в сосенках у забора.

Нежданное появление семьи Янсонсов. Как ни странно, получилось это даже приятно и никаких отрицательных эмоций во мне не породило. Как-то просто и по-близкому посидели, толкли, конечно, все наболевшее. <…> Я со стороны слушал и помалкивал… все же это люди отнюдь не чужие. Алеша и их уложила на обе лопатки своей ухой. Уехали в 10-м часу на двух машинах в Тарту (едут дирижировать в Ригу…). Арвид, уходя, сказал, что у нас «хорошая аура». Кончился вечер «17-ю мгновениями весны».

11 июля.

Воскресенье. Встали хорошо, бодро. Ясно, солнечно, тепло. Аля сразу после завтрака на велосипеде к своим старичкам за молоком, я записал дни. У Копа в гостях некий Санька — гигант, принимавший участие в постройке нашего дома.

Аля вернулась от старичков, и мы попросили его отвезти нас в луга, что вдоль нарвской дороги. Очень давно хотелось побывать там. Высадил он нас у хутора, который на траверзе «Шести тополей». Домой оттуда шли лугами. Провели там с Аленой почти 3 часа. Счастливые часы. Тропкой служила старая колея грузовика; мерцающее перешептывание колосков тимофеевки; курчавая, тенистая, сочная глубина клевера; многообразие оттенков желтых цветов: медовых золотых цветочков вроде сурепки, желтого горошка, темно-желтых ромашек; семьи белых развесистых ромашек, хлопушек; ярко-лиловые полосы колокольчиков; рыжие пятна молодого щавеля, тесные толпы лаково-солнечных лютиков; изредка — бездонная синь васильков. Долго сидели у кустика бредины [ракиты], утонув в естественном парнике трав, дышащих теплой, нагретой солнцем влагой, насыщенной бесчисленными ароматами меда, тонкой горечи земли, простора. Мертвый крот на тропе. Видели нескольких жаворонков. «Причастились», — сказала Аля. Но насекомых почти нет!!!

Прошли кладбищем. Впереди приглянулась серая старенькая скамеечка. Подошли. «Скипин!» — сказала Аля. Побыли с ним… Вдалеке, меж крестов, медленная фигура Веры Александровны,

Дома в 3. По стакану молока с хлебом. Дрема сладчайшая на диване. В 4-м часу Сергей — за нами. И с 4 почти до 9 у него — застолица. Милые все люди, но я сидел, как всегда, изнемогая… Давно уже потерял я способность контактировать… а уж нынче так особенно и… окончательно.