Я вложил письмо в конверт и еще раз подумал: а что, если вся эта печальная и странная история со смертью Модеста Радецкого не что иное, как великолепный розыгрыш? Что он жив и, скрываясь где-нибудь поблизости, прячет свою неподражаемую ухмылку в щегольские, всегда аккуратно подбритые усики? Покуражусь, дескать, маленько, а вскорости и объявлюсь. Вот тогда и посмеемся, а, Эд?
Конечно, непредсказуемые поступки присущи практически каждому живущему на земле, но я, если честно, так до конца и не мог поверить, что такой большой жизнелюб — щеголь, дамский угодник, если даже хотите — женолюб, гурман и тонкий ценитель прекрасного, как мой дядя, мог покончить жизнь самоубийством. Модест Павлович Радецкий, как поведали мне, выбросился с балкона девятого этажа. И произошло это глухой, вьюжной февральской ночью, где-то между тремя и четырьмя часами. Само падение осталось незамеченным. Снег, который сыпался всю ночь, полузамел Модеста Павловича. Первой его, бездыханного, увидела дворничиха Лариса в седьмом часу утра. Убедившись, что жилец, которого она хорошо знала, мертв, тотчас вызвала милицию. Вот и все, что мне рассказала и сама Лариса, и соседи дяди — отставной военный летчик Иван Петрович Швед и его жена Людмила Константиновна, воспитательница в школе-интернате для слабовидящих детей. Да, они вспомнили еще и о похоронах: много людей, много венков, много цветов, теплые слова, признание больших заслуг покойного перед отечественной культурой. А отпевали Модеста Павловича в Свято-Ильинской церкви, что на Подоле. Кто-то из его друзей вспомнил, что этот тихий, неброский храм нравился ему больше других.
Может, дядя погиб в результате несчастного случая? Нет, эта версия отметалась начисто. Зачем человеку, который курил в своей квартире, где хотел, ничего своими руками не мастерил — они у меня выросли совсем из другого места, шутил Модест Павлович, торчать глубокой ночью, в стужу, на балконе? Значит, это действительно было самоубийство, хоть я лично, как ни копался в закоулках памяти и, зная многое из дядиной жизни, никаких видимых причин для этого не находил. Неразделенная любовь? Этой дурацкой мысли я в глубине души улыбнулся: для сорокавосьмилетнего красавца, убежденнейшего холостяка, коим являлся мой старший родственник, такой вариант исключался совершенно. Меланхолия, депрессия, жесточайший сплин, когда даже зеленая трава на газоне кажется черной, точно выжженной напалмом? Отпадает. Дядя был врожденным, неисправимым оптимистом.
Тогда, значит, убийство? Такая невеселая мыслишка проклевывалась у меня неоднократно, но я гнал ее от себя прочь, как плод распаленного воображения, больной фантазии. Но кто и зачем убил? Квартиру не ограбили — небольшая, но, я бы сказал, крепкая коллекция картин мастеров киевского андеграунда в целости и сохранности. Дорогие вещи и определенная сумма денег, которая на тот момент была в доме, тоже нетронуты. Убийство из-за мести или ревности? В принципе, вполне возможно. Профессиональная деятельность Модеста Павловича? Не исключаю. Время ведь такое, что страна распродается оптом и в розницу, все лучшее, что в ней есть, вывозится и эшелонами, и в «кейсах». Кому-то, сильному и беспощадному, Радецкий встал поперек дороги? Допускаю. Дядя, сколь мне известно, на сделки с совестью не шел. Обо всем этом я, повторяю, подумывал и неделю, и две назад, как только прилетел из Либерии и узнал печальную новость, но только сейчас, когда прочитал отправленное из Белой Церкви, а точнее, из небытия, письмо, мой мыслительный процесс приобрел четкие очертания. Ясность! Она нужна мне так остро, как совсем еще недавно я жаждал глоток холодной воды в жаркой Африке. Завтра нанесу визит следователю уголовного розыска или прокуратуры, занимавшемуся делом о смерти искусствоведа Радецкого. Потом встречусь с его близкими друзьями, а вдруг они после некоторого колебания произнесут: шерше ля фам. Что ж, тогда буду искать женщину. Впереди у меня два месяца отпуска, и кое-что, если не все, я обязан прояснить для себя.
А сейчас не мешало бы отдохнуть, отвлечься в одном из уютных ресторанчиков, которых сейчас в Киеве хоть пруд пруди. Гривен 100–150 вполне хватит на несколько рюмок водки да чего-нибудь вкусненького под каким-нибудь заманчивым соусом бешамель.
Живо одевайся, старик!
* * *
Ресторанчик «Пиры Лукулла» я приметил давно, еще до отъезда в Либерию: как-то заглянул сюда с приятелем и остался весьма доволен — в похожем благорасположении пребывал, верно, сам царь-батюшка, отведав жареных соловьиных язычков. Их, конечно, здесь не подавали, однако суп из шампиньонов, приготовленный, кажется, по французскому рецепту, потряс меня до глубины даже не желудка, а души. Вкусен необычайно, а сытный такой, что им одним можно и ограничиться.
Не знаю, это ли блюдо отыскал я в увесистом, красиво переплетенном меню, но очень милая, слегка застенчивая, а, может, просто хорошо вышколенная, кареглазая, тоненькая, как камышинка, официантка Зоя, с которой я уже успел познакомиться, внесла в свой блокнотик первую запись: «Суп брюссельский из шампиньонов». Потом наступила некоторая пауза, которую девушка терпеливо пережидала: я колебался, что заказать на второе — говядину по-венски под соусом из хрена или порционного ягненка «Калипсо» с сыром? Отдал предпочтение барашку, который по странной прихоти кулинаров породнился с нежной нимфой, да и стоил он подороже этой хреновой говядины — гулять так гулять!
— Что будете пить? — спросила «камышинка».
— Водку. Двести граммов. Воды еще минеральной принесите. А потом кофе.
— Я бы рекомендовала еще мясную нарезку. Язык, буженина, карбонад.
— Хорошо, — согласился я и покосился на двух ее подружек-официанток, неумело гоняющих бильярдные шары — в нескольких шагах от моей кабинки, куда меня определили, узнав, что я курю, прямо посреди второго ресторанного зальчика располагался покрытый зеленым сукном стол. — У вас что, всегда так мало людей?
— Это сейчас, — мило улыбнулась Зоя. — Вечером побольше соберется.
Хорошенькая, очень, ей-Богу, славная эта девчоночка, которая заторопилась выполнять мой заказ, а я от нечего делать смотрел ей вслед, по мужской привычке раздевая ее глазами и весьма живо представляя, какой она окажется в постели. Летучие эти фантазии изрядно меня взволновали — все-таки дают знать о себе несколько месяцев воздержания. Публичные дома в Либерии я не посещал — к местным пышнотелым красоткам я не вожделел, хотя те, кто хоть разок испробовал их ласки, утверждали, что потраченных долларов им совершенно не жаль.
Что ж, пора навертывать упущенное. Неплохо, совсем даже неплохо этот, как я его мысленно окрестил, день разговенья завершить утехами с какой-нибудь красивой киевлянкой. Только где ее найти? Прошвырнуться по старым адресам? Нет, хочется острых и свежих впечатлений.
Суп из шампиньонов по консистенции напоминал густую кашу. Воткни ложку — упасть и не подумает. Вспомнил любимую дядину присказку, когда он, бывало, разливал по пять капель: «Хороша кашка, да мала чашка». Ассоциация не случайна: суп подан именно в чашке, только вот его вполне хватит, чтобы такой здоровяк, как я, Эд Хомайко, насытился им под завязку.
Студеная водка чудо как хороша, названия ее, правда, не знаю: когда Зоя принимала заказ, я эту «позицию» не оговаривал. Пьешь, и мускулы лица сохраняют спокойствие — будто в рюмке у тебя дождевая вода. Отдав должное мясной нарезке, я принялся за суп. Он, как и год назад, когда я впервые его отведал, был необычайно вкусен. Опять же, уже после нескольких ложек я понял, что, в общем-то, наелся. Не люблю зарекаться, однако сейчас мысленно пообещал себе: если когда-нибудь финансы у меня запоют романсы, а в нашей странной стране, где жалованье, бывает, не выплачивают годами, это ой как возможно, «Пиры Лукулла» я стороной не обойду. Одной такой ложки брюссельского супа хватит, чтобы просуществовать целый день.
Я выпил еще одну рюмку водки, и моя рука непроизвольно потянулась к пачке «Мальборо»: приятный, вожделенный миг для курильщика, который после вкусной еды сделает первую сладкую затяжку. Голубой невесомый дымок заструился в моей кабинке, устремляясь к потолку, а ноздри мои вдруг поймали тонкий медовый запах трубочного табаку: почудилось, что напротив меня сидит Модест Павлович и раскуривает свою неизменную трубку с ликом Мефистофеля. Я невесело вздохнул: наверное, сегодня от мыслей о дяде мне не избавиться. Хотя я приказал себе полный расслабон, мое подсознание целиком занято дядей и его не совсем понятной смертью. Нет, сегодня мне все-таки надо улететь, как футбольному мячу, в аут. Помогут водка, которую придется дозаказать, и…женщина. Напиться изрядно или даже в осколки куда легче, чем потешить себя любовью — именно этим вечером, ночью. Можно, конечно, снять какую-нибудь доступную девицу на «кресте» или в «трубе», но это весьма рискованно — зачем мне потом отыскивать в газете объявление частного венеролога о предоставляемых им услугах? Как раз в этот момент на пороге кабинки появилась Зоя, улыбнулась мне, бегло, но внимательно обозрела столик, и спросила, не нужно ли чего.