Надо сказать, к тому моменту Ллойд-Джордж достаточно хорошо представлял, с кем ему придется иметь дело. Просмат-ривая доклад британской разведки, подготовленный к предстоящим переговорам, он с некоторым удивлением для себя обнаружил, что значительный объем сведений о Красине поступил по линии контакта со спецслужбами Токио, весьма близкого на тот момент союзника Лондона. Оказалось, японская разведка следит за активностью Красина еще с начала 1900-х гг., когда через европейского резидента полковника Акаси — главного ее специалиста по антимонархическому подполью — и его сотрудника майора Гиити Танаку[1198] революционному движению в России, а равно финским и польским сепаратистам на европейских окраинах империи оказывалась значительная финансовая поддержка, особенно в преддверии русско-японской войны и революции 1905 г. Красина как главного специалиста большевиков по выбиванию денег для нужд партии и активнейшего боевика японцы хорошо знали и очень высоко оценивали его способности. Именно тогда в Стокгольме и Великом княжестве Финляндском сформировалась разветвленная подпольная сеть, на которую и опирались лидеры большевиков в своей деятельности в России. После того как русская контрразведка заставила Мотодзиро Акаси, являвшегося в 1902–1904 гг. военным атташе посольства Японии в Санкт-Петербурге, по причине чрезмерной нелегальной активности убраться из пределов империи, он выбрал своей основной оперативной базой Стокгольм. Важнейшим звеном в этой работе стали шведские банки, одним из них, в частности, владел некий граф К. Э. Ю. Маннергейм[1199], через которого и шли японские деньги русскому подполью. Шведский банкир был на короткой ноге не только с Красиным, постоянно проживавшим на финской территории, но и с Лениным, которого принимал в Стокгольме во время его попытки проникнуть в Россию осенью 1905 г. Однако, в отличие от Красина, Ленин руководил борьбой из относительно безопасной Финляндии, арендуя за партийный счет комфортабельный дом в курортном местечке Куоккала (ныне Репино). Хотя и рядом со столицей империи, но почти что заграница. Ллойд-Джорджу также достоверно стало известно, что в первой декаде июня 1918 г., когда шли самые жестокие бои на Эне[1200] во Франции, Красин, участвуя в советско-германских переговорах, лично встречался с генералом Людендорфом, державшим тогда «все нити в руках». Ну, если сам Людендорф в такой момент нашел время, чтобы повидаться с этим представителем большевиков, пусть и по рекомендации концерна «Сименс», в своей засекреченной штаб-квартире во Франции[1201], то к этому человеку стоило приглядеться повнимательнее.
Лично я не могу исключить, что отчасти Людендорфом двигало и банальное любопытство. Он стремился понять, составить собственное представление о том, какие люди пришли к власти в стране, с которой он так долго и упорно боролся. Тогда в Берлине после падения прежнего режима в России царила эйфория. «Как часто я мечтал о революции в России, надеясь, что это облегчит для нас бремя войны! Но мои желания были подобны замкам в облаках, — вспоминает свои ощущения от тех событий Людендорф. — Сейчас эта мечта стала реальностью. Какая неожиданность. Я почувствовал, как будто бы тяжкий камень свалился с моей груди. В то время я никак не мог и подумать о возможности того, что впоследствии это может подорвать и наши собственные позиции»[1202].
Надо сказать, и Красин считал, что с немцами выгоднее договариваться, чем продолжать враждовать, особенно после свержения царского режима. Причем он полагал, что подобный поворот в политике отвечает интересам обеих стран. «В конце концов, оставив Россию сейчас в покое, — писал он жене в июне 1918 г., — немцы скорее выигрывают, так как путем торговли и обмена они могли бы кое-что получить от нас из сырья и товаров, между тем ведение войны отнимает у них силы и не очень-то много дает, как показывает опыт Украины, откуда они и при новом правительстве не очень-то много получают»[1203]. Вполне очевидно, что здесь Красин имеет в виду марионеточное правительство гетмана Украинской державы Павла Скоропадского[1204], находившегося у власти только благодаря немецким штыкам. Более того, он был уверен в особом отношении к себе немцев и совершенно не стеснялся говорить об этом. Так, рассуждая о том, что занятие чехословацкими войсками Нижнего Новгорода может спровоцировать немцев на занятие Питера и Москвы, «хотя бы под видом военной помощи», он пишет жене, что в конечном итоге «от всего большевистского правительства оставлен на своем месте будет разве один товарищ Никитич [то бишь он сам. — С. Т.], так как на иные специальности спрос сразу сильно упадет»[1205]. Не недавняя ли встреча с генералом Людендорфом, когда Красин получил от германской стороны какие-то особые гарантии собственной безопасности, вселила в него подобную уверенность? Вполне могло быть, особенно учитывая наличие в близком окружении Красина людей неопределенного рода деятельности, таких, как, например, тайный государственный советник Герц. Только ли его чин содержал слово «тайный» или и работа, которой занимался этот германский высокопоставленный чиновник, носила тайный характер? Мне это пока неведомо. Тем более что и в период репрессий против революционного движения в Германии, стартовавших осенью 1923 г., Красин, вспоминая встречу с Людендорфом, по-прежнему рассчитывал на особое отношение со стороны немецких властей не только к себе, но и к своим близким, в частности, к новой пассии Тамаре Миклашевской, проживавшей тогда с дочкой в Берлине[1206]. О, об этой женщине и ее месте в жизни Красина мы поговорим отдельно. А на тот момент для Леонида Борисовича это был крайне чувствительный вопрос особой важности, поскольку лишь недавно, в сентябре 1923 г., она родила ему дочь — его славное солнышко и лучик надежды на новый светлый этап жизни. Так что оснований для предположений и сомнений предостаточно.
Что касается Ллойд-Джорджа, то у него были еще очень свежи в памяти те трагические события, когда, вполне возможно, решался исход всей войны. Ну и, конечно, британский премьер-министр знал наверняка, что по условиям Брест-Литовского мирного договора между Советской Россией и Германией последней причиталось получить от Москвы 245 564 кг золота. В Берлине не скрывали, что чрезвычайно довольны соглашением, ибо к своему золотому запасу в 3,47 млрд марок рассчитывали получить еще 900 млн марок золотом[1207].
И пусть фактически немцы успели отхватить всего 93 563 кг на сумму около 322 млн франков[1208], но и эти 93,5 т в хранилищах Рейхсбанка не могли не будоражить воображение англичанина. Да и как иначе, ибо, по всем традициям войны, проигравшему полагались только кости, а не золото. Ну, и самое неприятное обстоятельство этого ограбления России состояло в том, что значительная часть золота оказалась впоследствии во Франции, которая совершенно не по праву, как считал Ллойд-Джордж, монопольно прикарманила часть общей добычи, не сочтя нужным поделиться с Лондоном[1209]. Помимо всего, англичане не рассматривали тогда Германию как извечного противника, которым всегда для них оставалась Франция, за чьей спиной маячили США, а, скорее всего, как соперника, конкурента, которого «необходимо вернуть в сообщество наций, равно как и Россию, независимо от того, какой режим сидит в Москве»[1210]. И главное, в этом был убежден Ллойд-Джордж, к которому начиная с 1919 г. полностью перешла инициатива в формировании политики Лондона на российском направлении. Очевидная бесперспективность дорогостоящей авантюры Черчилля с интервенцией на Русском Севере лишила последнего решающего голоса в этом вопросе.
