Держится всадник в седле достаточно крепко, но только когда конь идёт рысью. Стоит животному перейти на галоп, или — не дай Бог! — пуститься в карьер, как всадник начинает нелепо подпрыгивать, сбивая лошадь с темпа и рискуя вылететь из седла. Впрочем, вес всадника настолько невелик для мощного животного, что ему наплевать, кто и как там дёргается в седле! Пусть крепче держится, если хочет усидеть! Вот если бы всадник был полностью в тяжёлой броне… Если бы у всадника было в руках тяжёлое оружие… А так — фыр-р-р! — держись седок, я помчался! Ну, куда ты меня опять по кругу направляешь? Самому не скучно? Мне — скучно! Вперёд! Вперёд!

Вот так мы и изучали друг друга первый час. Потом дело пошло лучше. Конь понял, что чем больше он рвётся вперёд, тем чаще оказывается позади процессии. Тогда он просто пошёл впереди размашистым шагом, переходящим на рысь. Гордо и напористо. Ну, что ж, хоть вздохнуть и оглядеться можно.

По понятным причинам мне не удалось рассмотреть гóрода Мариенбурга, сожжённого фон Плауэном при подходе польских войск. Чтобы враги не могли незаметно подкрасться и организовать внезапного штурма. Люди из города спрятались внутри замка. Мне, конечно, были бы любопытны и остатки города, потому что со своей стены я видел только самый краешек бывших строений, но, повторюсь, занятый Шариром, я не успевал бросить и взгляда по сторонам. Теперь же я с любопытством вертел головой во все стороны. А сердце сжималось.

Пепелища. Кругом одни пепелища. Выжженные деревни, выжженные сады, выжженные поля, выжженные редкие рощицы. Ничего не пощадил огонь! И никого… Разве что, где-то вдали, почти сливаясь с линией горизонта, чернеют дремучие леса. Да вдоль дороги, там и сям, расставлены виселицы. Одиночные, двойные, групповые… Есть и семейные, где повешены одновременно и взрослые и дети. Давно повешены. Пожалуй, с самого начала польской осады. Глаза выклеваны, уши склёваны, кое-где плоть продрана или склёвана до самых костей, одежда обтрепалась на ветру и под дождями, выцвела.

— Это поляки нам за Добринскую землю мстят! — кивнул на ближайшую виселицу брат Марциан, почти поравнявшись со мной.

— А что было на Добринской земле? — тихо уточнил я.

Брат Марциан ещё раз огляделся.

— Да то же самое! — равнодушно сплюнул он в сторону, — Мы им тогда за Данциг мстили…

По логике крестоносцев — всё правильно. Ведь, кто такой местный житель? Это человек, который может накормить своего хозяина, напоить и дать ему пóдать. А если ты воюешь с местным хозяином, то тебе нужно, чтобы никто не смог его напоить, накормить и дать денег. А значит — убить досадную помеху! Лучше всего, сразу всей семьёй. Чтобы другим было так страшно, что даже если они чудом уцелеют, то пусть бегут куда глаза глядят, а не думают, как накормить, напоить и дать денег хозяину. Вот, если бы вместо крестьян были рыцари… Другое дело! Тогда можно куртуазно вызвать другого рыцаря на дуэль и благородно померяться силами, для потехи рыцарской гордости и прославления рода. А с крестьянами какая гордость, какая родовая слава? На перекладину их, и забыть, что они вообще существовали.

Сожаления? Сопереживания?! А что это такое?..

В карете слегка отдёрнулась занавеска на окне и мелькнуло симпатичное рыжее личико. И тут же занавеска вновь задёрнулась. Наверное, чтобы пыли в карету попадало меньше. И мои мысли невольно возвратились к сестре Катерине. Всё же, как-то не так мы с ней распрощались. Скомкано. Письмо ей, что ли, написать? А что? На мой взгляд, дельная мысль! Наверняка поедут в освобождённый замок всякие торговцы. Сейчас бывшие жители города Мариенбург, осмелев, потянутся из стен замка к своим развалинам. И им будет надо всё! Буквально, всё. От дерева, досок, гвоздей, одежды, обуви и вообще, всяких тряпок, до кур, коров и прочей домашней живности. А где взять? Чем-то могут помочь рыцари. Так сказать, в кредит. С отсрочкой платежа. А что-то всё равно придётся покупать. Вот тут-то и будет пожива для торгового люда! И если я буду знать, что такой-то торговец едет в Мариенбург, почему не попросить его передать конвертик одной любознательной монашке? А Катерине будет приятно. Хм! Что же я ей напишу?..

Я задумался и принялся сочинять в уме будущее послание. Потому что глядеть по сторонам у меня всякая охота прошла.

Ещё через час письмо у меня было вчерне готово. В голове. Осталось перенести это всё на бумагу. Бумага!!! Как я забыл про бумагу! Это придётся ждать, пока мы не посетим ближайший город, и там купить бумагу, перо, чернила… А только потом писать. Ну, ничего. Если письмо придёт к девушке не завтра, а послезавтра, мир не кончится. Надеюсь.

— Малый привал! — махнул рукой брат Марциан, когда мы подъехали к очередному ручью, — Кому приспичило, пусть отойдёт вон за тот бугорок!

Я потрепал Шарира-Шарика по шее и сполз с коня. А и в самом деле, засиделся! Неплохо бы ноги поразмять! И я пошёл мимо нашего небольшого отряда к ручью, держа коня за узду. Вообще говоря, перед тем как поить коня, его надо выгулять. Если разгорячённый конь нахлебается холодной воды — быть беде! Но Шарир не выглядел разгорячённым. То, что он за время пути несколько раз пробежался, для него это лёгкая забава, а не работа. Так что, пусть пьёт. Не жалко.

Рядом со мной черпнул деревянной бадьёй воды из ручья и кучер кареты. Понятно, распрягать коней ему не с руки, через несколько минут опять запрягать. Вот он и собрался напоить коней из ведра. Черпнул и пошёл себе. А я проводил его взглядом.

Из кареты опять выглянула рыжая девица. Совершенно незнакомая. Поводила глазами туда-сюда и вновь спряталась в карете. Потом дверца распахнулась и из кареты шагнула стройная, элегантная леди. Чёрные как смоль волосы убраны под жемчужную сеточку, плечи покрыты легчайшей пелериной, тоже украшенной жемчугом, жёлтое атласное платье обтягивает точёную фигурку, затянута широким, бардовым, кожаным поясом на шнуровочке, поверх платья разноцветная кофточка, где основной цвет серебристый, а из разрезов рукавов выглядывает лимонный оттенок. На руках перчатки до локтя, и поверх перчаток, на пальцах, блестят дорогие камни. Когда шагнула на небольшую лестницу из кареты, стали видны очаровательные туфельки, застёгнутые пряжками, на которых тоже красовались драгоценности. Лицо приятной, правильной формы, густые ресницы, глаза… глаза… Не может быть!!!

Я машинально сделал шаг к карете. Шарир недовольно оглянулся на меня, когда узда натянулась, но вредничать не стал. Пошёл следом. И тут, словно из ниоткуда, появился брат Лудвиг, самый молодой из посольства. Протянул руку, помогая леди сойти со ступенек кареты. Та бросила на меня быстрый взгляд, мол, что же ты, растяпа? и соизволила опереться на протянутую ладонь. Сделала два шага по ступенькам и сошла на землю.

— Эльке! — позвала она, — Я хочу пройтись! Составь мне компанию!

— Быть может, я составлю компанию столь прекрасной даме? — предложил брат Лудвиг, одной рукой расправляя небольшие усики.

Очень наглое, на мой взгляд, предложение!

Леди даже не взглянула в его сторону. А из кареты выскочила та, давешняя, рыжеволосая и остроглазая девушка, и пристроилась сбоку от леди. И они чинно поплыли по дороге в мою сторону, о чём-то живо переговариваясь вполголоса. А я так и стоял, открыв рот от неожиданности. А конь шумно дышал мне в спину.

— Я же говорила, что фигу то от меня избавишься! — бросила Катерина, проплывая мимо. Только теперь я окончательно уверился, что это она! — Ой, а это что, Шарир?!

— Шарик! — отмер я и погладил коня по морде, — Теперь он Шарик! Шарик, познакомься — леди Катерина и её…

— Горничная! — подсказала Катерина.

— … и её горничная Эльке. Дамы, позвольте представить — Шарик!

Конь всхрапнул и слегка пристукнул передним копытом. Девушки задорно рассмеялись. Конечно, так вышло случайно, но получилось, что конь как бы поздоровался. Я заметил, как запунцовела Эльке. Она, пожалуй, в первый раз слышала, как кто-то кого-то кому-то представляет. Катерина же заинтересовалась.