Всматриваясь в светлый пушистый затылок, Наёмница попыталась угадать, какое выражение Вогт сейчас изобразил на своем лице. Хотя Вогт и сострадал — вполне искренне, но в то же время он раздумывал, искал выход из ситуации.

— Если я могу слышать твои мысли, — сказал Вогт, — то тебе, вероятно, доступны мои. Прислушайся: среди них нет ни одной, противоречащей сказанному мною вслух.

Наёмнице показалось, что кто-то легонько стискивает ее плечи. Потом она осознала — темнота сжимается, обматывает ее плотным холодным коконом.

— Вогт, — прошептала она. — Это не помогает.

Вогтоус продолжал что-то говорить. Его голос заставил бы и раненого волка довериться ему, но раненый человек осторожнее и злее волка. Я определенно реагировал. Но это была не та реакция, на которую надеялся Вогт: снежная маска сползала с его лица, и вскоре они увидели его подлинное, в котором не было и не могло быть понимания — только страдание и гнев.

— Это вы его убили! — воскликнул Я, бессильно опускаясь на землю. — Вы все его убили! Как я ненавижу вас, как я хочу, чтобы вас не было совсем!

«Ты этого почти добился», — подумала Наёмница, припомнив пустые дома в деревне.

— Если бы не было вас, я был бы счастлив с ним. Но я еще верну его, как бы вы ни пытались мне помешать!

— Если твой друг мертв… — пробормотала Наёмница. — То как…

Я взглянул в ее сторону с испепеляющей ненавистью — к ней, к себе, ко всем. Переполнив его глаза, ненависть потекла из них, словно слезы.

— Лучше б они и меня убили тоже. Я заслуживаю смерти уже потому, что не уберег его от них. А он был так беспомощен… Лучше бы я умер… Я умер… Я умер…

Он накрыл голову руками, согнулся пополам, покачиваясь в волне захлестнувшего его страдания. Теряя все человеческое в облике, он походил на что-то совершенно непонятное, темное, движущееся, распластанное на земле — растоптанная птица, растерзанный зверек.

— Я умер… Я умер… — повторял он. Его разум зацепился за эту мысль так крепко, что и не отцепишь.

Наёмница пятилась, отчетливо ощущая сопротивление облепившей ее темноты, до тех пор, пока ее пятка не натолкнулась на препятствие. Наёмница оглянулась: очередной Я, лежит на боку, шея вывернута под неестественным углом, широко раскрытые, ничего не выражающие глаза тускло смотрят во мрак. Наёмница вскрикнула и закрыла рот руками. Ей вторил вскрик Вогтоуса.

Слова повторялись без пауз, сливались в одно неделимое:

— Яумеряумеряумер…

— Замолчи! — закричала Наёмница.

Но Я повторял:

— Яумеряумеряумер…

Наёмница смотрела в темноту, скорее угадывая, чем различая в ней десятки Я, безжизненно распростертых на земле. Каждое повторение фразы увеличивало их число. Ей стало настолько страшно, что сейчас она предпочла бы ослепнуть, оглохнуть и утратить все чувства. Отчасти, это было ее желание… но большая его часть принадлежала Я.

Едва ли он догадывался, что, втянув этих людей в свой туманный одинокий мирок, заставит их ощутить то, что чувствовал сам каждую минуту своего существования. И из того зла, которое он причинял им, это было самое худшее.

***

Бродяги убегали. Спотыкались о тела, падали, снова поднимались и бежали дальше. Они бежали только потому, что их гнал панический страх, а вовсе не из ложной надежды спастись. Как сбежать от того, внутри которого, по сути, находишься? Этот мир был создан его воспоминаниями, его чувствами и его скудным воображением; он был столь же реален, как мысли, и столь же, как чужие (а порой и собственные) мысли, неуправляем.

Первой сдалась Наёмница. Она поскользнулась на разлитой крови тысячного по счету мертвого Я и на это раз не поднялась.

— Он сумасшедший, Вогт. Абсолютно сумасшедший, — сказала она и, чувствуя под ладонями липкую жижу, сжала пальцы в кулаки.

Оба задыхались. Им оставалась минута перед тем, как их сознание погаснет, подобно кострам под дождем.

***

— Где мы? — услышала она измученный голос Вогта.

Наёмница пока не находила в себе достаточно сил, чтобы открыть глаза. Ее сознание, прежде растворенное в темноте, теперь постепенно собирало себя — частица к частице.

К ее удивлению, Я ответил. Впрочем, он мог просто разговаривать вслух сам с собой:

— В стене мельницы есть маленькая дверь. Это хитрая дверь: она не существует снаружи, а только изнутри. Из мельницы можно выйти, но нельзя зайти прежде, чем я открою дверь. Но я никогда не открываю ее. Я никуда не выхожу; как бы там ни было, а я всегда здесь, за дверью, которая не существует снаружи.

Наёмница попыталась пошевелится, но не смогла. Она сидела на полу, опираясь спиной о стену. Ноги вытянуты, ладони прижаты к полу — так плотно, словно их гвоздями прибили. Вот только Наёмнице не позволяли двигаться не гвозди и веревки, а запрет бога, что в данном месте было сильнее цепей.

— Не бойся, — тихо сказал ей Вогтоус. — Это все скоро закончится.

В том, что это закончится, Наёмница не сомневалась. Но вот будет ли финал хорошим или хоть сколько-то приемлемым? Совсем другой вопрос. Наёмница чуть приподняла веки (они были тяжелы, словно отлиты из золота) и сквозь шторки собственных ресниц различила мягкий свет свечей. Свет золотистый, нежный, но сейчас Наёмница предпочла бы увидеть холодное ночное небо над головой и ясные очи звезд. Вместо столь желанного плеска реки, за дни их долгого путешествия ставшего родным и привычным, до нее доносился надрывный звук трущихся друг о друга жерновов. «Это совершенно бессмысленно, — мелькнуло у Наёмницы в голове. — Вот так стирать друг друга…»

— Мир страшный, — прошептал Я. — В нем либо умирать, либо ожесточаться. Но я не хотел ни того, ни другого. Я хотел просто сбежать. А что в итоге? Я не такой, каким мечтал быть, не такой, каким мог бы. Я тот, кто хуже всех — такой, каким меня заставила быть действительность.

Наёмница наконец сумела открыть глаза.

Круглая, тускло освещенная комната… В центре комнаты Наёмница увидела поблескивающие длинные клинки, поднимающиеся от пола к потолку. Клинки образовывали окружность; в центре этой окружности, на невысоком возвышении — на кровати, не сразу рассмотрела она (ее зрение было таким же неясным, как мысли в ее голове), лежал человек, совершенно неподвижный, как мертвец. Он был полностью прикрыт белой тканью, кое-где обагренной пятнами подсохшей крови. Над ним, сгорбившись, нависал Я. Вот только тот Я, что все это время пребывал внутри мельницы, выглядел иначе: спина выпрямлена, русые волосы без седины, стянутые в хвостик, открывают лицо не молодого, но и не старого еще человека; одет вполне пристойно, пусть и непримечательно — белая широкая рубашка, темные штаны. И только его взгляд был тот же — потухший, напуганный, пустой.

Мысли Наёмницы переключились на человека под простыней. Кто это? Очередная жертва? Наёмница поняла ошибочность своего предположения, когда Я снова заговорил, обращаясь к человеку под тканью:

— У этих двоих есть то, что мы так долго искали. Последние элементы. Только потерпи еще немного, — Я безразлично, словно бы случайно, скользнул взглядом по пленникам. Но когда его взор снова коснулся человека под тканью, то застыл и окаменел на нем.

Наёмница снова попыталась пошевелится. Бесполезно. Ей удалось только слегка повернуть голову и взглянуть на Вогта. Вогт был задумчив, но удивительно хладнокровен.

— Ты ли ты уверен, что тебе следует забрать это у нас? — невозмутимо осведомился он, обращаясь к Я.

Тот молчал. Минуту спустя он все-таки ответил, по-прежнему не отрывая взгляд от человека под простыней:

— Я вовсе не уверен. Но если это требуется для того, чтобы оживить тебя, я готов пойти на этот поступок. Столько времени потрачено… столько ужасного произошло… и сделано. Слишком поздно остановиться.

— Вот только станешь ли ты счастливее, добившись своего? — спросил Вогт.

Я втянул голову в плечи. Его руки потянулись к волосам, но беспомощно опустились. Я был растерян.