— Я очень обеспокоена, Лаци, — тихо вымолвила Маг-да. — Наши уезжают в Тёрёксентмиклош. Отец сказал — будет лучше, если мать с детьми уедет на несколько месяцев к родственникам. И еще сказал, что к рождеству в Пеште будут русские.

— До рождества еще целых полгода, — возразил Лаци.

— Так-то оно так. Мать настаивала, чтобы я тоже поехала с ними. Она очень боится за меня. Отец сказал, чтобы я сама решала. И еще вот что. Сегодня утром к нам пришел Франци Бордаш и спросил, могут ли товарищи рассчитывать на мою помощь.

— Франци Бордаш? — удивился юноша. — Ведь он же в тюрьме сидит!

— Сидел, но освобожден: срок кончился. А теперь, видимо, ушел в подполье. Появился он у нас рано утром, поговорил сначала с отцом, потом со мной. Ты догадываешься, о чем он говорил?.. А я не знаю, что мне теперь делать, как поступить. Ты же знаешь, какая я трусиха. Боюсь, выдержу ли?.. Ведь мне хотят доверить жизнь товарищей. Хватит ли у меня сил, чтобы выполнять задания? Не лучше ли мне уехать с матерью в деревню? Как ты думаешь, Лаци?

— Дорогая, ты ведь и до этого выполняла поручения, сидела в тюрьме, а вышла — и опять пошла к ребятам, сразу же, на той же неделе. Говорила матери, что остаешься на сверхурочную, а сама что-то делала…

— Делала, но… Как бы тебе сказать… То были мелочи, теперь дело идет о другом, о серьезном…

— Я тебя понимаю, — сказал Лаци. — Знаешь, вчера у меня с отцом вышел спор, собственно говоря, о том же самом. По словам отца, у нас сегодня только одна задача — сохранить себя для завтрашнего дня, уберечь свою жизнь. Это говорит не он один, говорят это и другие люди, которые ненавидят фашизм, но не хотят сделать ни одного шага для борьбы с ним. Да ведь человек-то ценится не по словам, а по делам! Такой войны, как эта, мир еще никогда не видел. На всех фронтах сражаются миллионы людей. Ежедневно гибнут тысячи и тысячи…

Лаци лег на землю, подложил руки под голову.

— А мы тут должны, значит, во что бы то ни стало оберегать себя, да? Это же стыдно! Вот кончится война, и народы нас спросят: неужели в вашей стране не нашлось силы, способной что-нибудь сделать, то есть внести свой вклад в дело борьбы с фашистами? Что я делаю? Что делает мой отец, который в девятнадцатом году был красноармейцем, а теперь лишь исправно платит профсоюзные взносы?.. Сколько раз на наших семинарах мы говорили о решительной борьбе за социализм, о роли пролетариата. Московское радио каждый день говорило о том, что необходимо создавать партизанские группы, небольшие самостоятельные группы, способные вести борьбу. А теперь скажи мне, где эти партизанские группы? Кто их создает? Почему ведутся эти разговоры о том, что самое важное — остаться в живых? В общем, Магдушка, решай действительно сама. Поступай так, как велит тебе совесть.

Лаци решил быть точным, чувствуя, что Криштоф Ач зря или из-за какого-нибудь пустяка не позвал бы его в корчму к Бранковичу. Ровно в семь часов он вошел в корчму. Все столики были заняты, много народу толпилось перед стойкой. Еще в субботу по округе разнесся слух, что Бранкович получил пиво, и никто не хотел пропустить случая побаловаться им.

Лаци огляделся, но не увидел ни Криштофа, ни кого-нибудь другого из своих знакомых. Он заглянул в соседнюю комнату — и там ни одного знакомого. Лаци подумал было, не перепутал ли он время этого свидания, но тут к нему подошел официант с полным подносом и тихо сказал:

— Вы ищете Криштофа Ача?

— Да.

— Идите через двор, в комнату направо.

Лаци вышел во двор. Слева стоял одноэтажный жилой дом. Возле заброшенного цветника валялись ящики, пустые бочки. Справа находились складские помещения, а чуть-чуть подальше, за занавешенной дверью, висела табличка «Комната для игры в карты. Только для членов клуба».

В комнате за обтянутым зеленым сукном карточным столом сидели Криштоф Ач, Шуханг, Колар с картами в руках; на столе перед каждым стояло по бокалу пива. Окно выходило на пустынную улочку.

Помещение это выбрано неспроста, подумал Лаци, отсюда можно незаметно ускользнуть от полиции.

— Иди сюда, подвигай стул! — подозвал Лаци Шуханг.

Поздоровавшись со всеми за руку, Лаци сел.

— Дай и ему карты, Криштоф, — сказал Шуханг.

— Только я играть не умею, — признался Лаци.

— Мы тоже, — усмехнулся Шуханг. — Один Криштоф только умеет.

— Бывало, на фронте картишками баловались, когда затишье настанет… — сказал Криштоф.

Лаци взял в руки карты.

— Хорошо вы тут спрятались, в укромном уголочке. Если бы не официант, я бы вас не нашел…

— Ладно, перейдем к делу, — сказал Колар. — Итак, профсоюзы распущены, а мы вот все-таки существуем. И должны начинать как-то действовать. Время требует от нас сказать свое слово: ждать, когда придет Красная Армия, а до тех пор сидеть сложа руки, или же что-то делать? Ведь речь сейчас идет о нашей родине, об ее освобождении. Что должен делать сейчас рабочий класс?

— Дайте мне винтовку, а в кого стрелять, я и сам знаю, — нетерпеливо перебил Колара Лаци.

— Настанет время и для стрельбы, Лаци. Это от тебя не уйдет. Подчас же листовка значит больше, чем снаряд, — возразил Колар. — Так что не удивляйся, если ты получишь по почте в конверте Национального банка такие листовки, за которые, если их у тебя найдут, осудят немедленно на десять лет.

— Я не боюсь, — произнес Лаци.

— Вот эти листовки и нужно распространить среди надежных людей.

— Со временем дело дойдет и до вооруженной борьбы, — заметил Шуханг.

— Я понял и согласен выполнить любое задание.

— Другого ответа мы от тебя, Лаци, и не ожидали. Что делается у вас на заводе, Криштоф?

— Заложили несколько ящиков взрывчатки в стену, замазали цементом, так что ничего не заметно. Все нормально. А у вас?

— Укладываем кабель, сверху заливаем бетоном, а перед этим пробиваем кабель гвоздями. Им ни за что не найти места, где произойдет короткое замыкание.

О деле разговаривали просто, обыденно. Лаци понял, что эти люди не одними разговорами занимаются, что листовки, о которых шла речь, только часть огромной работы.

Криштоф попросил счет у официанта и расплатился. Когда все вышли на улицу, Колар спросил Шуханга:

— А что с Хайагошем?

— Сегодня с ним говорил наш товарищ.

Лаци остолбенел. Уж не Абель ли этот «наш товарищ»? Лаци казалось невероятным, чтобы владелец текстильной мастерской, их сосед, участвовал в движении Сопротивления. Да и Хайагош этот — человек ненадежный. Может, они говорили о каком-то другом человеке? Ведь этак можно сейчас в каждом видеть сторонника Сопротивления…

Итак, Лаци стал звеном цепи, которая ковалась в те дни. Спал он эту ночь беспокойно.

После сдачи экзаменов на помощника мастера Хайагош зарабатывал на хлеб в различных задунайских городах. В Пеште он начал свою карьеру, поступив работать на уйпештскую фабрику, принадлежавшую французской фирме «Робин и Шнеллер», где его постоянно высмеивали за деревенское произношение и серость. Его коллегами по работе были парни, которые с детства толкались на городских пристанях и матросских харчевнях. Народ это был шумный, озорной, злой на язык. Работал на фабрике некий Далуш, гнусный и подлый тип; он приходился дальним родственником главному инженеру фабрики и, пользуясь выгодами своего положения, буквально терроризировал рабочих. Те старались с ним не задираться, уступать ему в спорах, и Далуш совсем распоясался: чуть что не по нем — сразу же хватался за нож.

Однажды, когда Хайагош вышел покурить в соседнее помещение, Далуш напакостил в его станке и, отойдя в сторонку, ждал, что же будет дальше.

— Какой мерзавец подходил к моему станку? — злобно крикнул Хайагош.

— Я, — ответил Далуш. — А тебе что-нибудь не нравится?

— Это подлость и свинство с твоей стороны!

Неожиданно к ним подошел Абель, который лишь несколько дней назад поступил на фабрику и работал тихо, незаметно. Никто не обращал на него внимания. По виду этот молодой светловолосый парень отнюдь не казался ни храбрым, ни сильным.