— Я стою на стороне собственной семьи, — без колебания заявил Янош Мартин. — И если в тебе есть хоть капля человечности, ты тоже не сможешь рассуждать иначе.

— В этом ты прав, отец, — согласился Лаци.

— Ну, вот видишь! — торжествующе сказал отец. — Поэтому я и говорю, что если бы когда-нибудь мне в руки попался тот мерзавец, который посылает летчиков бомбить нас, я бы ему!..

— Отец, ты только не очень геройствуй тут, — подала свой голос мать.

— Летчикам тоже не сладко летать в темноте, когда вокруг разрывы зениток, — отложив книжку, отозвался из своего угла Пишта. — Война есть война.

— Замолчи! — оборвал его отец. — Неужели вы не понимаете, о чем я говорю? Я не сторонник Гитлера. И никогда им не был. Чтоб ему околеть! Но что мне за польза, если ради победы русских или англичан погибнет вся моя семья?

Лаци было жаль отца, который всю жизнь отдал семье, трудился не покладая рук, а в девятнадцатом сражался за Советскую власть в Венгрии.

— Давай поговорим спокойно, отец. Ты прав в том, что каждому дорога своя семья. Она дорога и каждому из тех солдат, которые служат в Советской Армии или воюют на Западном фронте. Значит, в чем же здесь дело? Кто главный враг? Кого надо душить? Мне кажется, не стоит особенно далеко замахиваться, наш враг гораздо ближе…

Янош Мартин, покуривая свою трубку, тихо, словно сам себе, сказал:

— Я никого не хочу душить, сынок. Нам бы только в живых остаться. В народе говорят: лучше быть живой мухой, чем дохлым львом. До сих пор нам как-то везло. Все-таки наша Венгрия — довольно тихий островок в этой буре…

— Ты же горевал, что всех нас разбомбят, а сейчас вдруг заговорил о тихом островке? — не удержалась тетушка Мартин.

Пишта хмыкнул и вышел из комнаты, а отец продолжал:

— Фронт! Разве вы знаете, что такое фронт? Поляки, французы и русские узнали, что это такое. А мы от этого избавились.

— Фронт не за горами. Он уже близко, — возразил Лаци. — Будем ли мы сидеть сложа руки, пока другие воюют за нас, или и нам пора начинать действовать — вот в чем вопрос.

— А что ты предлагаешь? — отец даже закашлялся.

Лаци пожал плечами:

— Не знаю.

— Тогда чего же ты болтаешь?

— До сих пор пока ничего нельзя было делать — не было возможности. Сейчас настало время задуматься и решить вопрос, кого нам следует схватить за горло.

Мартин не ответил, махнул рукой и пошел в спальню. К Лаци подошла мать, погладила его плечо:

— Чего ты хочешь, сынок? Подумай обо мне. Ференц погиб. Что будет, если я и тебя потеряю, а? — Она заплакала.

Ночь прошла без бомбардировок. Настало воскресное утро. В девять часов с минутами радио прервало свои обычные передачи и объявило воздушную тревогу. Надрывно завыли сирены. Мартин всю семью отослал к соседу Абелю, который у себя в саду устроил бомбоубежище.

Карой Абель купил дом два года назад. Начал он работать на маленькой вязальной машине, за годы войны разбогател, построил мастерскую в конце дома, там у него постоянно работало человек пять рабочих. Он был простым и общительным человеком и охотно пускал соседей в свое бомбоубежище. Когда Мартины спустились туда, там было уже несколько человек. Лаци с удивлением увидел Хайагоша, начальника Магды.

Узнав Лаци, он тотчас же подозвал его, махнув рукой:

— Идите сюда, молодой человек! Вы живете по соседству?

Лаци с неприязнью посмотрел на Хайагоша, вспомнив рассказ Магды о нем, но тем не менее сел рядом.

— А как вы здесь оказались? — спросил Лаци, лишь бы что-нибудь сказать.

— Был здесь у Абеля.

— А, ведь вы оба занимаетесь текстилем! — вспомнил Лаци.

— Плаваем в одном челноке… — подтвердил Хайагош.

В дверях показался Абель. Это был высокий светловолосый мужчина с коротко подстриженными усиками и голубыми глазами. Его беременная жена спустилась в бомбоубежище еще раньше.

— Что там наверху, господин Абель? — с беспокойством спросил Янош Мартин. — Что-нибудь слышно?

— И слышно и видно. Над городом столько бомбардировщиков, что они могут стереть весь Будапешт с лица земли. Летят и блестят на солнце. И видно, как вокруг них то и дело разрываются зенитные снаряды, — спокойно говорил Абель, будто рассказывал о футбольном матче.

— Словом, началось, — заметил Мартин.

— Хорошо, что мы далеко от центра. Вряд ли они станут бросать свои бомбы на такие крохотные домишки, — с надеждой в голосе произнес Хайагош.

— С такой большой высоты точно бомбы не сбросишь, — махнул рукой Абель. — А тут их еще истребителя беспокоят, так что они могут сбросить бомбы где попало.

— Дорогой, отойди от двери, — обратилась мадам Абель к мужу.

В этот момент страшный взрыв потряс все вокруг. Люди прижались друг к другу. Хайагош свалился на пол, Лаци помог ему встать. Заплакала какая-то женщина.

— Успокойтесь ради бога. Ведь слезами тут не поможешь, — не выдержал Мартин.

Раздался новый взрыв. Несколько минут было абсолютно тихо, никто не смел даже пошевелиться.

— Где-то недалеко разорвалась… — произнес Лаци.

Он подумал о том, где сейчас может быть Магда. Во дворе у Ачей было отрыто неглубокое убежище, обшитое досками… Может ли оно защитить?..

…Перовая и самая разрушительная бомбардировка Маргитвароша была третьего апреля. Девятнадцатого марта немцы оккупировали страну, и с тех пор английская авиация регулярно бомбила венгерские города. В результате первой бомбардировки только в Маргитвароше погибло не меньше тысячи человек. После этого налета Лаци по-настоящему понял, что стоит за скупыми газетными строчками о том, что Дрезден, Лейпциг или Берлин такого-то числа подверглись бомбардировке.

В то солнечное безоблачное утро он стоял во дворе дома и смотрел на небо, по которому плыли вражеские бомбардировщики, оставляя за собой причудливые хвосты, а воздух вокруг содрогался от хлопанья зениток. Бомбардировщики шли на большой высоте, и зенитки не доставали их, а самолеты все летели и летели, и, казалось, им не будет ни конца ни края. Потом начали рваться бомбы, поднимая огромные фонтаны земли, весь город заволокло дымом и пылью.

Мать выскочила из дому и стала Лаци звать:

— Лаци, сынок! Иди скорее домой!

Потом наступила тишина.

Через несколько минут снова завыли сирены, возвещая отбой воздушной тревоги. Тогда Лаци вместе с Пишти побежали в центр города, чтобы узнать, что с Магдой. Они перебежали через железнодорожное полотно и увидели страшную картину разрушения. Улицы с маленькими домишками словно и не было — вместо нее сплошные развалины, а среди них работали санитары: выискивали мертвых и раненых, вытаскивали их из-под развалин. Трупы лежали на той части тротуара, которая не была завалена обломками строений.

Дома, который нужен был Лаци, не было и в помине. Взрывная волна смела его с лица земли. Сохранился только погреб, который, казалось, еще крепче врос в землю. Лаци влез через квадратное отверстие в погреб и увидел там человек двадцать убитых. Они лежали в разных позах, большей частью это были женщины и дети.

Зачем, думал Лаци, англичанам понадобилось бомбить рабочий жилой район, ведь все мужчины в это время на заводах? В газетах уже не раз писали о террористических бомбардировках, но он считал это не больше не меньше как пропагандистским трюком. Теперь стало ясно, что это определенная стратегия противника. Цель ее — нанести чувствительный удар по военной промышленности: ведь после нескольких таких налетов люди, вопреки всем писаным и неписаным распоряжениям, вместе со своим скарбом, погруженным на ручные повозки, покидали город, растекались по деревням, потому что там было безопаснее.

Перепрыгивая через обломки и воронки, Лаци и Пишти искали Магду. Неужели она лежит сейчас где-то здесь, среди развалин? Поверить в это было невозможно.

И вдруг она сама явилась, живая и невредимая. Лаци бросился к ней, обнял и долго не мог разжать объятий.

Они пошли на свой курган, сели на самом верху. Над Чепелем все еще стояло огромное облако пыли: видимо, заводы основательно разбомбили.