Вскоре они догнали гусара, который тащил на поводе измученную лошадь, она еле-еле переставляла ноги и тяжело дышала, выбрасывая из ноздрей клубы пара.

Варфони подошел к гусару и спросил:

— Что с ней?

— Трое суток ничего не ела! Не могу достать ни горсти овса, ни охапки сена. А до этого я с седла не слезал…

— А где же твоя рота?

— Я один из всей роты в живых остался.

Мимо в этот момент проходила группа солдат рабочего батальона. Вид у всех был голодный. Увидев лошадь, они стали уговаривать гусара пристрелить ее, не мучать зря. Было очевидно, что у них имелись свои виды на убитую скотину. Но гусар отогнал их прочь.

Лошадь прошла несколько шагов и споткнулась. Упала на землю, а встать уже не могла и только жалобно смотрела на него, тяжело хватая ртом морозный воздух.

Сняв винтовку, гусар выстрелил ей в голову. И в тот же миг солдаты набросились на лошадь, полосуя ее ножами, набивая кусками еще теплого мяса вещмешки. Через несколько минут от несчастного животного остался один только окровавленный скелет.

Гусар присоединился к Варфони и Радаи. Некоторое время все трое шли молча. Радаи вспомнил склад в церкви, который ломился от продуктов. А тут отощавшую лошадь рвут на части.

— Как тебя зовут, гусар? — поинтересовался Варфони.

— Дьердь Гуйаш, господин лейтенант.

— Откуда ты?

— Из Фенью.

— Все, наверное, лошадь свою жалеешь? Только ведь людей-то еще больше жалко, а? Погибают они. Мы вот только что потеряли своего товарища.

— Ференца Оноди-Кенереша, — вмешался Радаи. — Он тоже часто вспоминал Фенью. Ты, случайно, не знаешь такого?

— Что? Ференц Оноди-Кенереш? Из Фенью? — переспросил гусар. — Да ведь это мой брат двоюродный. Что с ним?..

Радаи и Варфони рассказали гусару, при каких обстоятельствах потеряли Ференца. Дьердь Гуйаш не мог прийти в себя от услышанного:

— Бог ты мой… Я пойду искать его…

С трудом удалось убедить Гуйаша не делать этого: все равно не найдет, только сам погибнет.

Несколько дней подряд шли втроем. В одной деревеньке Гуйаш каким-то чудом нашел сани и лошадь, на которой они ехали пятеро суток, до самой Сурьми, а там, прождав целый день, сели в поезд, идущий в Киев.

По прибытии в Киев доктора Варфони взяли работать в госпиталь, а прапорщику Радаи удалось все же получить отпуск и уехать домой. Гуйаша направили в пехотную роту, которая сразу же попала на фронт, и там гусар воспользовался удобным случаем, перебежал к русским и сдался в плен.

Тиби Грюн проснулся рано. Ночь он спал беспокойно, часто просыпался, потом забывался ненадолго и опять просыпался. И вот сейчас лежал, и сон никак не шел. Тиби Грюн уж и считать начинал: досчитал до тысячи, бросил. Старался ни о чем не думать, а мысли назойливо осаждали его. В конце концов ему надоело мучиться, и он, повернувшись на спину, лежал на нарах и смотрел через окошко во двор, залитый чистым, слегка подсиненным светом луны.

«Сон придает силы, — подумал Тиби. — До сих пор на сон я не жаловался, а если теперь спать перестану, то долго не протяну». Лунный свет не попадал в это барачное помещение, и оно походило на настоящую тюрьму.

Тиби вспомнил чистенькую комнатку учителя Васила Казинова.

Год назад они вместе с Мари провели ночь в его домике, засыпанном снегом. Через окно в комнату вливался поток лунного света, расцвечивал узоры домотканой скатерти на столе. В комнате было тепло, возле натопленной печки безмятежно спала Мари. А он лежал и думал о том, что сейчас встанет, поправит подушку под головой у Мари и полюбуется на нее спящую. Три года они уже были вместе. Он любил ее еще больше, чем раньше, и любил смотреть на нее, когда она спала.

Вот уже целых три месяца он не виделся с ней.

Свадьбу тогда они справили в Селенче, а Васил Казинов был у них свидетелем во время обручения. Нотариус за плетенку вина взялся совершить все необходимые формальности. Надев через плечо ленту цвета национального флага, он торжественно провозгласил: «Вы явились передо мной, чтобы…» Как раз в этот момент под окнами раздались громкие пьяные крики, и нотариус, не закончив своей торжественной речи, выскочил на улицу, чтобы узнать, в чем дело. Ужинали они у Васила.

В семье Васила все были православные. Отец его, Питер Касаш, плотник по профессии, женился на русинке, да и сам Васил взял себе в жены русинку; дети его были похожи скорее на русских, чем на венгров. В небольшом закарпатском селе, затерявшемся среди поросших густым лесом гор, мирно жили русины и евреи, а потом там появились и венгры. Это было не так уж глупо, когда они с Мари три года назад, опасаясь преследования, которым подвергались евреи, сбежали в это село. Там жил единственный двоюродный брат матери Тиби — Изидор Кахан. Он торговал лекарственными травами. Старик ладил с крестьянами, и ему без особого труда удалось договориться со старым нотариусом насчет оформления брачного контракта.

Что это было за время! Они с Мари бродили по горам, вместе с местными девушками собирали различные травы, которые дядюшка Изидор высушивал и продавал своим постоянным клиентам. Из березового сока они приготовляли туалетную воду. Здесь, в патриархальной сельской глуши, вдали от взбудораженного войной мира, все эти манипуляции дядюшки Изидора казались делом простым и естественным. В каморке дядюшки Тиби нашел несколько специальных книг по ботанике и занялся изучением флоры Венгрии. Мари охотно поднималась в горы вместе с Тиби, туда, где раскинулись пышные альпийские луга.

А теперь Тиби сидел в этом концлагере и не мог поверить, что все это было на самом деле. Было лето, когда они с Мари бродили по горным пастбищам, опьяненные запахом скошенных трав. Была зима, когда маленькая деревушка, казалось, утонула в глубоком снегу, а они в теплом уютном домике Васила садились за стол и пели песни — венгерские, грузинские и русские. Васил любил петь «Сулико», удивительно задушевную песню, совершенно не похожую на их венгерские песни, но такую красивую…

Васил Казинов — двухметровый гигант с чистыми голубыми глазами, добрый и искренний человек. Носил он тяжелые туристские ботинки с шипами, потому что ему приходилось много бродить по каменистым горным дорогам. Васил водил в горы своих учеников, показывал им, рассказывал много интересного.

Дядюшка Изидор жил на другом конце села. В ту ночь в горах дул сильный ветер, и сосны, росшие на склонах гор, жалобно стонали. Васил не выпустил их в такую погоду из дома.

Потом Тиби получил повестку. Тринадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года их батальон вошел в Кашшу. Тиби служил в подразделении, состоящем преимущественно из евреев. Они отпускали себе пейсы и одинаково хорошо изъяснялись по-чешски, по-русински, по-еврейски и по-венгерски и даже кичились своей интеллигентностью. Венгров они недолюбливали, так как при чехах жилось свободнее, никто не обзывал их жидами. Стоило северным районам Венгрии снова отойти к Венгрии, как их жизнь стала адом. Целых два года Тиби прослужил в этом подразделении, где на каждого нацепили шестиконечную желтую звезду, а пейсы приказали отрезать. Издевательства над людьми стали нормой.

Рассвет пришел вместе с сигналом подъема. Луна спряталась, первые солнечные лучи коснулись горных вершин. Дежурный будил тех, кто не проснулся сам, кричал и толкал спящих ногой.

Тиби встал в очередь у крана, чтобы умыться. Снял рубаху, по пояс вымылся холодной водой и почувствовал себя бодрее. Так хотелось вынести все это, выжить… ради Мари и ради тех изменений, которые могут произойти.

Через несколько минут с котелком в руках он уже стоял в очереди за баландой. Где-то в горах раздался выстрел как напоминание всем этим людям о том, что в лесах живут партизаны; они не выпускают из рук оружия, не прекращают борьбы с врагом. А здесь живешь в лагере смерти. С каждым днем лагерное кладбище все увеличивается. Человек, попадающий сюда, обычно не находит в себе силы, чтобы выстоять.