— Пишти, ты, конечно, прав, — сказал Радаи. — Но куда ты денешься с этим своим криком? Только в беду попадешь. Разве не знаешь, что́ за положение сейчас сложилось?

Лейтенант Варфони встал, растирая ладонями лицо.

— Часто мне кажется, что я сошел с ума, — устало сказал доктор. — Я не силен в военной стратегии, хотя когда-то и читал Клаузевица. Я не понимаю того, что здесь происходит. Сегодня я был у нашего старика, смазывал ему нарывы в горле.

— У господина полковника?

— Да. Он сказал, что русские продолжают гнать дальше корпус Альпини. Иначе говоря, они разорвут итальянский участок фронта на части. А потом старик по секрету сказал мне, что, по имеющимся у него данным, нам нечего бояться, участок обороны второй венгерской армии русские оставят в покое. «Вы так думаете, господин полковник?» — спросил я его. — «Да, точно, доктор, за это можно поручиться. Собственно говоря, скоро немцы сами накрутят хвост итальянцам и наведут порядок, а то эти макаронники устроили у себя такой хаос…» Я не стал спорить с полковником. А теперь, дружище, посмотри на карту, и ты сам поймешь, когда это случится. Понял?.. Если большевистская армада обрушится на нас в излучине Дона, выгонит наших солдат из окопов и укрытий на снег и мороз, а сейчас январь, и морозы стоят до тридцати — тридцати пяти градусов…

Радаи перебил его:

— Не сердись на меня, но слушать тебя дальше я просто не могу. Ты говоришь ужасные вещи. Если дело обстоит так, тогда нам ничего не остается, как уповать на милость божию.

— Нет, дорогой, — покачал головой лейтенант Варфони. — Уповай не уповай, исход ясен, и никакой бог нас не помилует…

Лейтенант Варфони оказался прав, когда предсказывал Ференцу Оноди-Кенерешу, что состояние его может резко ухудшиться. На следующий день после того, как его положили в больницу, температура у Ференца подскочила до сорока.

Снежный буран замел все дороги, так что нечего было и думать о перевозке больного в госпиталь. Лейтенант Варфони на чем свет ругал районного врача из Будапешта.

Ференцу нужно было сделать прокол в ухе, а обезболивающих средств не было, новокаин давным-давно кончился, а нового вот уже несколько недель не присылали.

Ференц скрежетал зубами от боли, пока доктор удалял из уха гной. К вечеру у больного жар спал, а через несколько дней температура стала нормальной. Доктор хотел подержать Ференца еще с неделю в лазарете, боясь, как бы он не простыл на морозе, но все вышло иначе.

Как-то утром в лазарет в обществе майора вошел полковник — командир дивизии; от его обычного добродушия не осталось и следа. Он резко прервал доклад лейтенанта Варфони:

— Где у вас находятся эти симулянты?

— Господин полковник, покорнейше докладываю, что здесь находятся только больные…

— Э, бросьте болтать! Либеральничаете с ними! Всех способных передвигаться немедленно направить на передовую! Я сам проверю!

Когда нежданные гости шли по двору, Варфони подумал о том, что, видимо, случилось что-то серьезное, раз сам полковник пожаловал в лазарет.

Оноди-Кенереш сидел у печки напротив двери и первым заметил офицеров. Он вскочил и подал команду «Смирно». Полковник подошел к нему вплотную и спросил:

— Что ты тут делаешь?

— Покорнейше докладываю, у него воспаление среднего уха… — ответил за Ференца доктор.

— Какая температура? — поинтересовался майор.

— Он в состоянии выздоровления, — доложил Варфони.

— Обратно в часть! Немедленно!

— Слушаюсь! — рявкнул Оноди-Кенереш.

Полковник подошел к соседней койке, возле которой навытяжку стоял ефрейтор с перевязанной рукой.

— А у этого что? — обратился полковник к доктору.

— Ранен во время несения караульной службы, — доложил ефрейтор.

— И как раз в левую руку, да? — набросился полковник на раненого. — Благодари бога, что я не отдал тебя под суд военного трибунала! Немедленно на передовую!

— Господин полковник, — дрожащим от возмущения голосом заговорил Варфони, — я сам оперировал его и вытащил у него из запястья русскую пулю. Я хорошо помню это.

— Еще одно слово, господин лейтенант, и я отправлю вас под арест!

В тот же день лазарет почти опустел, в нем остались всего лишь несколько больных с высокой температурой и не способных передвигаться самостоятельно.

К вечеру того же дня Ференц добрался до усадьбы колхоза, где располагалась ремонтная мастерская. Шел он пешком. Буран уже утих, и день стоял ясный, солнечный, под ногами поскрипывал снег. Было приятно оказаться на свежем морозном воздухе и чувствовать, что выздоравливаешь. Ференц шел один по пустынной улице по направлению к колхозной усадьбе. Единственно, что его беспокоило, был глухой шум артиллерийской канонады, который он слышал, когда останавливался, чтобы немного отдохнуть. Гул шел откуда-то с юга.

«Видно, что-то готовится. — подумал Оноди-Кенереш и зашагал дальше. — Что-то будет… Иначе полковник не вышвырнул бы из госпиталя раненых».

Еще в лазарете ходил слух, что в конце января — начале февраля всю вторую венгерскую армию целиком выведут в тыл на отдых. Слух этот подтверждал и доктор Варфони. Сейчас было непохоже, что этот слух может оправдаться. «Что будет, то будет», — махнул рукой на все Ференц.

Он доложил о своем прибытии прапорщику Радаи и заметил, что тот чем-то озабочен.

— Садись, Ференц, — сказал прапорщик и молча выслушал все, что ему рассказал Оноди-Кенереш.

— Пока ничего не известно. Мне на следующей неделе обещали отпуск домой. Но вот эта артиллерийская канонада… На юге русские перешли в крупное контрнаступление. А господин полковник всех больных разогнал, говоришь?.. Ну иди на кухню, попроси у повара чаю с ромом. К вечеру, может, станет что-нибудь известно.

После ужина зачитали новый приказ, и старший лейтенант объявил, чтобы все были готовы к боевой тревоге. Грузовики, имевшиеся в ремонтной мастерской, находились в специально отрытых для них укрытиях. Нужно было завести их, прогреть как следует моторы. Термометр, висевший в сенцах у командира батальона, показывал сорок пять градусов мороза. Личный состав спал не раздеваясь и не снимая обуви. Ночью Ференц несколько раз просыпался и выходил во двор, прислушивался к далекому грохоту канонады. К утру, услышав грохот канонады с севера, со стороны Воронежа, Ференц не на шутку испугался. Ведь она раздавалась также и на юго-западе, в районе Николаевки. В чем дело?

Когда совсем рассвело, во двор въехала легковая машина, из нее выскочил тот самый майор, который сопровождал полковника во время обхода лазарета.

Майор бегом бросился в дом, не ответив на приветствие Ференца. Через несколько минут дверь дома, где расположился комбат, отворилась, и на пороге показался красный от возбуждения старший лейтенант. Он громко крикнул Оноди-Кенерешу:

— Вызвать сюда немедленно господина прапорщика! Немедленно!

Прапорщика Ференц нашел в землянке. Беспокойство, охватившее офицеров, распространилось и на солдат, которые не спускали глаз с дома комбата, гадая, что же там происходит. Спустя несколько минут офицеры вышли из дома, вместе с комбатом сели в машину и укатили. Прапорщик Радаи неподвижно стоял на крыльце, пока машина не скрылась из виду, потом тяжелыми шагами прошел через двор по направлению к мастерским. Его тут же окружили солдаты:

— Что случилось, господин прапорщик?

— Тревога! Русские перешли в контрнаступление и прорвались у моста. Всем занять свои места! Старший сержант Кертес и рядовой Оноди-Кенереш, со мной! Немедленно выезжаем в Шубное за горючим. Командир отделения Бароти руководит здесь свертыванием мастерской. Чтобы к нашему возвращению все было погружено на машины!

Солдаты разошлись по своим местам — не разбежались, как предусмотрено уставом, по тревоге, а неторопливо разошлись, словно обдумывая что-то. Всех ошеломила артиллерийская канонада, грохот которой был слышен все ближе и ближе; пугало то, что русские в любую минуту могут появиться здесь.