Когда Магда вошла в дом, горничная Ютка сидела в чисто убранной кухне, сложив руки на коленях.

— Ты что здесь сидишь? — спросила ее Магда. — Пошла бы погуляла, воздухом чистым подышала…

— Нельзя. Мне велено сидеть здесь и наблюдать. У Эвики сидит этот Кефалви…

— Ну и что?

— Они у Эвики в комнате. Вот получит она аттестат зрелости, и будет помолвка. А чтобы не случилось какой беды, господин Хайагош приказал по стене за диваном провести кнопку электрического звонка… Если Кефалви слишком осмелеет, Эвика позвонит — слово дала отцу, что позвонит. А я вот сижу и жду. Один раз она уже сегодня звонила. Я сразу же подбежала к двери, громко кашлянула и спрашиваю:

— Изволили вызывать, барышня?

— Что за ерунда! — не поверила ей Магда.

— Истинная правда! Сегодня уже был один звонок. Подожди немного, сама увидишь.

— А госпожа наверху? Спроси, могу ли я ее видеть.

— Хорошо, только ты отсюда не уходи, а если зазвонит — беги!

— А что я там должна делать?

— Покашляешь у двери, заглянешь, скажешь «пардон».

Оставшись одна, Магда молила бога, чтобы никакого звонка не было. К счастью, Ютка очень скоро вернулась.

— Иди, госпожа ждет тебя, — сказала Магде вернувшаяся Ютка.

Каждую субботу вечером Йене проверял друга по всем предметам и давал задание на следующую неделю.

На этой неделе Лаци сумел многое сделать и теперь был доволен собой, да и Йене похвалил его. Приближалась весна, а там скоро и пора экзаменов, так что приходилось налегать на учение.

Обычно Лаци приходил с завода усталый, ужинал и на полчаса ложился на кушетку. Лежал расслабившись — это помогало скоро прийти в себя. Потом вставал, мылся до пояса холодной водой и сразу же садился заниматься. Труднее всего ему давалась математика: сказывались школьные пробелы. Алгебру и начертательную геометрию пришлось учить заново. Много времени уходило на латынь. Больше всего он любил географию и зоологию. Когда Лаци чувствовал, что устал и хочет спать, он брал газ, наливал холодной воды и, опустив в него ноги, продолжал заниматься. Он не давал себе никаких поблажек и ни на йоту не хотел отступить от плана, который они составили вместе с Йене. Лаци помнил разговор с директором гимназии, и ему во что бы то ни стало хотелось доказать этому человеку, на что он способен.

Как-то на следующей неделе Йене пригласил Лаци на вечер писателя Деже Сабо[8], который состоялся в доме профсоюзов мясников. На вечере должен был выступать сам Деже Сабо. Пестрая толпа народа спешила к подъезду дома. Среди них Лаци видел аскетически худых студентов с живыми, любознательными глазами; с веселым щебетом шли жадные до сенсаций дамы — члены общества, разодетые в вечерние туалеты; с важным видом шествовали представители среднего сословия: провинциальные учителя, столичные бухгалтеры, торговцы, врачи и просто любопытные.

Огромный зал был заполнен до отказа. Деже Сабо вышел на сцену. Дикция у него была неважная, да и усилитель был, видимо, неисправен, поэтому Лаци понял не все, сказанное Сабо. Он много слышал о нем, знал, что это писатель большого таланта, объявивший войну целому миру, но из разговора с друзьями, в том числе и Шухангом, понял, что у Сабо есть ошибки и противоречия, которые никак не позволяют причислить его к лагерю марксистских писателей.

Теперь, слушая Сабо, Лаци и сам убедился, что перед ним исключительно талантливый человек с богатым духовным миром, беспокойно ищущий истину. Такой убийственной иронией не обладал, наверное, ни один венгерский писатель. Глядя на сидящего на сцене старого седовласого писателя, Лаци вспомнил своего деда Ференца Гуйаша, неугомонного и резкого старика, очень острого на язык.

Когда Лаци последний раз был в маленькой деревушке, в которой когда-то жили его дед и его мать, от тамошних крестьян впервые услышал о Деже Сабо. Писатель долго жил в этой деревне. Засиживаясь до поздней ночи, он слушал рассказы стариков, записывал жалобы молодых. О чем говорил тогда крестьянам Деже Сабо, в точности никто из жителей села уже не помнил. Однако до сих пор о нем любили вспоминать в этом селе, чувствовалось, что он нашел тропочку к крестьянским душам. Люди просили Лаци, если судьба сведет его когда-нибудь с писателем, обязательно передать от них низкий поклон.

И вот, кажется, судьба действительно предоставила ему такую возможность.

После лекции началась распродажа книг Деже Сабо — ее устроили энтузиасты — почитатели таланта писателя. Многие из собравшихся на лекций, купив книгу, протягивали ее писателю для автографа.

Лаци вместе с Йене стоял неподалеку от стола, за которым сидел Деже, и ждал, когда очередь дойдет до него. Он заметно волновался, не зная, как лучше обратиться к писателю. Назвать его «мастером»? Слишком высокопарно. А «господином Сабо» или «господином писателем» просто смешно.

Стоявший впереди Лаци молодой человек наклонился к столу и, пододвинув к писателю книжку, которую он держал в руке, сказал:

— Дорогой брат Деже, будь добр…

Писатель расписался на книжке и бросил мимолетный взгляд на парня:

— Как поживает ваша мама? Как-то, помню, я ел у нее превосходные трансильванские голубцы.

Молодой человек покраснел от удовольствия.

— Спасибо. Хорошо.

К столу подошел Лаци.

— Дорогой брат Деже… — торжественно начал он. — Когда я последний раз был в своем селе Феню, тамошние крестьяне просили меня передать вам поклон…

Деже Сабо быстро поднял голову и с раздражением посмотрел на Лаци.

— Что такое? — возмутился он. — Почему «брат Деже»?

Теперь он уже обращался ко всем собравшимся:

— Какова современная молодежь! «Брат Деже»! Первый раз тебя видит и сразу же с тобой запанибрата. Ни скромности, ни уважения к старшим! Избалованы, циничны! Никого не уважают!

Лаци так и застыл, он хотел что-то сказать, но не мог произнести ни слова. А потом, вытерев со лба пот, в замешательстве попятился к двери.

— Черт возьми! — пробормотал он, оказавшись на улице. — И как это все получилось?..

Йене хохотал от души.

— Нужно было тебе назвать его мастером. Знаешь, у людей не от мира сего бывают всякие заскоки…

— А как же парень, который стоял передо мной, назвал Сабо на «ты»?

— Назвал, но ты не обратил внимания на такую мелочь, что старик ел у его мамы голубцы.

— Ладно, хватит об этом. Больше ты меня ни за что на свете не затащишь ни на гимназический бал, ни на лекцию Деже Сабо.

Придя домой, Лаци сразу же взялся за латынь, но вдруг позвонили. В доме все уже спали, и Лаци пошел открывать дверь.

На пороге стоял Криштоф Ач.

— Что случилось, дядюшка Криштоф? Входите, пожалуйста. У нас все спят, но…

— Нет, не будем мешать. Лучше ты сам выйди, проводи меня немного.

— Что случилось? — испугался Лаци, почувствовав по голосу Криштофа что-то недоброе.

— Сегодня вечером Магду забрали в полицию… — Голос старика задрожал. — Мы узнали, что из молодежной группы рабочих многих арестовали. Вполне возможно, что будут новые аресты. Кто-то предал, не выдержал пыток. В общем, надо быть готовым ко всему… Ты тоже… сделай выводы…

Лаци обнял старика и почувствовал, что тот плачет.

— Дядюшка Криштоф, дорогой… Для меня Магда… Вы ведь знаете… Что я могу сделать? Чем помочь?

— Пока ничем. Делай вид, что ничего не произошло. А теперь иди домой, родным об этом ничего не говори. Будет лучше, если нас не будут видеть вдвоем.

Высокая, худая, чуть согнутая фигура старика исчезла в темноте.

В начале года Яни Кором привел на завод новичка-парня. Это был высокий блондин, скромный на вид, молчаливый. Поступил он учеником к слесарю-инструментальщику. Особого внимания он на себя не обращал, тем более что в то время на заводе появилось много новичков.

Война вызвала новый подъем антифашистской борьбы. Коммунисты, проводя политику партии, стремились создать в различных рабочих организациях широкую легальную базу, привлекая на свою сторону всех сочувствующих Народному фронту Сопротивления.