Перед зданием гимназии его ожидала Магда.

— Ничего не понимаю… В латыни я был абсолютно уверен… Может быть, хотели нарочно завалить меня?.. Недаром Шуханг все время твердил, что ничего у меня не выйдет с учебой, что все равно мне не разрешат учиться в гимназии. Как видишь, он оказался прав… Что теперь делать?

— Сдашь дополнительно.

— Заниматься все лето, а осенью снова идти к этому зверю сдавать латынь…

— Встретил первое препятствие — и сразу же пятиться назад? — упрекнула его Магда. — А не ты ли сам говорил, что не сдашься? Скорее всего тебя намеренно завалили, ну и что? Уж раз взялся за дело, так доводи его до конца. Тебе нужно учиться.

— Ты, конечно, права. Вот только… Знаешь, когда человек столько энергии тратит — и все попусту… Как я теперь заявлюсь домой, что скажу своим родителям? — И, горько улыбнувшись, спросил: — Интересно, что скажет на это Йене?

— Можешь мне поверить, что он скажет тебе то же самое, что и я.

Магда стихла и нахмурилась. Лаци дотронулся до ее руки:

— Не расстраивайся. Ты так мило утешаешь меня, а у самой такой вид…

— А у меня такой вид по другой причине, — резко сказала Магда.

— Что-нибудь случилось?

— Да как сказать?..

— Расскажи…

— Не хотелось бы об этом говорить.

— Расскажи, Магда, прошу тебя. Или у тебя есть какие-то тайны от меня?

— Собственно говоря, это пустяк. Но очень противный пустяк. Брр… Господин Хайагош вдруг воспылал… В общем, начал меня сегодня обнимать и целовать.

Лаци окаменел.

— Самое скверное в том, — продолжала Магда, — что я работаю у него. Сейчас, когда я побывала в полиции, меня никуда больше не возьмут на работу. Да и он в любой момент может выбросить меня на улицу. И он, видно, хочет на этом сыграть.

— Но ведь ты сама не раз говорила, что он хороший человек, честный, добрый, трудяга. А выходит?..

— Наверное, он привык к тому, что девушки не отказывают ему, особенно те, кто у него под началом. Я, конечно, сразу же потребовала у него отдать мне мою трудовую книжку. Он притих и попросил прощения. Обещал, что больше подобное не повторится. Ты прав, я действительно считала его порядочным человеком. Он неплохо обращается со своими подчиненными. Сам много работает. Еще помню, как он напился в день взятия Бастилии. Нам это тогда понравилось. И вот вдруг такое. Хуже всего в этом то, что он мой хозяин, а я его работница. Мне теперь противно ходить на работу.

— Эх, размозжу я голову этому старому юбошнику!.. — вскипел Лаци.

— Нет, нет! Только не это. Не хватало только, чтобы тебя посадили. Я и сама сумею постоять за себя. Но почему так получается? Всегда нам с тобой что-нибудь мешает. Мой арест. Теперь твой провал на экзаменах. И даже это… А вдруг все наши силы уйдут на борьбу со всем этим? А лучше не станет? Ведь целое поколение людей — наши отцы — боролись за лучшее будущее. А что в результате? Ничего. Вдруг то же самое случится и с нами?

Лаци не нашелся, что ответить Магде, — слишком он был подавлен всем, что произошло.

Проводив ее до ворот, он пошел домой, и, чем ближе подходил к нему, тем тяжелее ему было. Что сказать дома? Все так надеялись на его успех, а он провалился. Ему стало невыносимо горько и стыдно.

В этот момент из дома Такача донеслись какие-то крики. Лаци остановился и прислушался. Такач ругался со своей женой.

— Черт бы тебя побрал! Человек после дежурства приходит домой, а ему даже поужинать не дают!..

— Я тебе не прислуга! Без конца одно и то же! Кухня, штаны, пеленки! Если тебе не нравится, можешь катиться на все четыре стороны! — шумела его супруга.

Послышался звон разбитой посуды.

Лаци повернул в сторону от дома, к озеру.

На душе было тяжело. И опять вспомнились стихи:

Крикливый голос Такачне слышался даже отсюда.

Тошно жить! Как было бы хорошо уйти сейчас из этой жизни…

Лаци услышал далекое дыхание паровоза. Вдали показался товарный состав. Медленно и спокойно приближалась длинная вереница вагонов, а Лаци стоял на железнодорожном полотне, не шевелясь. Что будет, если он вот так и будет стоять и не сдвинется с места? Машинист занят делом и не заметит его.

Лаци стоял между рельсами, и мысли одна мрачнее другой мелькали в голове. Изо дня в день он напрягал все силы, чтобы заставить себя, уставшего после рабочего дня, сесть за книги. Все это время он жил надеждой сдать экзамены, и вот провалился. Вернее, его провалили. Магду избили в полиции, ее оскорбил Хайагош. Чем ответить на все это? Сколько поколений людей надеялось, что при их жизни произойдут какие-то перемены, а перемен никаких не было, нищета похоронила все надежды людей. Освобождение? Когда оно придет? Да и придет ли вообще? Не лучше ли вот сейчас одним махом покончить со всем?

Шипя и вздыхая, приближался поезд. Два огромных глаза освещали шпалы желтым дрожащим светом.

А Лаци неподвижно стоял на шпале. Он уже чувствовал горячее дыхание приближающегося паровоза, ноги, казалось, приросли к земле. Еще момент — и конец всему. Но этого не случилось. В какую-то долю секунды могучий инстинкт жизни оторвал его от шпалы и бросил под откос. Оглушительный грохот вагонов заполнил, казалось, все пространство вокруг.

Франци Бордаш испытывал отвращение к тюремной жизни, но все же начал привыкать к ней. Он понимал, что способность человека приспосабливаться к самым тяжелым условиям жизни является одним из основных признаков жизненной силы. Способность приспосабливаться он понимал не как унижение и сдачу своих позиций, а как выдержку и борьбу.

Стоит ли бунтовать против того, что здесь только два раза в день дают есть, все равно ничего от этого не изменится. На завтрак давали жидкую баланду, чуть-чуть заправленную жареной мукой, без единой звездочки жира и даже без соли, а к ней — кусок черного хлеба. На обед — тоже баланда с куском хлеба и что-нибудь из овощей. Раз в неделю приносили «мясо» — кусок каких-то сухожилий, который невозможно было ни разжевать, ни проглотить. Ужина не полагалось. И с этим ничего нельзя было сделать: оставалось только терпеть.

Людей в камере битком набито — семьдесят человек. И это тоже нужно терпеть. Кого тут только нет: бродяги, нищие, карманники, хулиганы, иеговисты, картежные шулера, несколько политических и бог знает кто еще. И у каждого свой нрав и свои привычки. В такой компании приходится быть все время начеку, нельзя давать себя в обиду, а то сразу съедят.

В первую же ночь Франци позвали к «прокурору». Он только расположился на раскладушке, на которой не было ни матраца, ни одеяла, задремал, как в темноте раздался чей-то голос:

— Арестованный Ференц Бордаш, доложить о себе!

«Что это за шуточки?» — подумал Франци. Сел на своей сетке, осмотрелся и снова лег.

— Франци Бордаш! Не слышишь?.. Встать!

Кто-то подошел к нему и потряс за плечо:

— Господин прокурор вызывает! Иди на доклад!

Франци рывком скинул со своего плеча чужую руку и, вывернув ее немного в сторону, с силой оттолкнул от себя. Потом сел на нарах и громко сказал:

— Прошу со мной дурака не валять! Если кто будет приставать, морду разобью!

В камере было тихо. Больше к нему никто не приставал.

В течение нескольких дней Франци присматривался к обитателям камеры. И сразу же обратил внимание на то, что все хулиганы и жулики сгруппировались в одну компанию, вместе старались ложиться на ночь, устанавливали раскладушки, которые днем стояли в углу, вместе держали свои вещички, за которыми всегда кто-нибудь из них наблюдал. Арестованного-одиночку, который не примкнул к какой-нибудь группе, сразу же обирали как липку. Он мог сколько угодно жаловаться — все равно оказывалось, что никто ничего не брал и ничего не видел.