Лаци был поражен. Откуда только его дядя мог набраться таких мыслей?

В свободные вечера Йене Риго помогал Лаци готовиться к экзаменам, они засиживались до поздней ночи. Сквозь распахнутые окна в маленькую комнатку Йене, где сидели друзья, лился аромат распустившейся сирени, доносился протяжный звонок последнего трамвая на повороте, а западный ветер доносил с Чепеля шум авиационных моторов — там проводили испытания. Иногда в комнату неслышными шагами заходила тетушка Риго, ставила на стол холодный чай с лимоном и хлеб, намазанный смальцем и густо посыпанный красным перцем, и, не говоря ни слова, бесшумно выходила.

Возвращаясь от друга домой по тихим безлюдным улицам с тяжелой от усталости головой, Лаци вспоминал стихи любимого поэта Аттилы Йожефа. Казалось, поэт сам жил здесь, в одном из маленьких домиков с облупившейся штукатуркой и полуразвалившейся оградой или в убогой будке, сколоченной из старых листов жести, дыры в которых заделаны кусками толстого картона. Тяжелый сон изможденных дневной работой людей и мертвую тишину улиц нарушают только пыхтение паровозов да их пронзительные гудки. Кажется, что именно на этой окраине жил поэт, дышал ее воздухом, чтобы потом перенести увиденное из жизни в поэзию, в литературу.

Несмотря на сильную занятость, Лаци все же урывал время для того, чтобы встречаться с Магдой. Дни ее ареста, дни отчаяния и одиночества позади. Теперь она дома, и он может ее увидеть, когда захочет.

Как только Магду выпустили и она вернулась домой, тетушка Ач тотчас же послала Эржи к Лаци. Он сразу же помчался к Ачам. Всю дорогу бежал по железнодорожному полотну, не чувствуя под собой ног от радости.

Магда, бледная, похудевшая, лежала в постели. Лаци склонился над ней, поцеловал, присел рядом.

— Натерпелась наша бедняжка!.. — запричитала тетушка Ач. — Вот изверги!..

— Ну что ты такое говоришь! — возражала тетушка Кечкеш. Ничего страшного с ней не случилось, разве что побледнела. Еще бы, сидеть в камере без воздуха! Ну да ничего, дома быстро поправится. Я вот ей сейчас принесу свежего молочка. Главное — отпустили. И на том спасибо…

Ирен тоже была в этот вечер около Магды. На ней было новое шелковое платье, на руке кольцо с крупным рубином. Лицо ее, познакомившееся с косметикой, стало еще более привлекательным, волосы были уложены в лучшей парикмахерской на улице Ваци.

— Марио очень беспокоился, когда узнал о твоем аресте, — шепнула Ирен подруге. — Он тебя не забыл! Обещал поговорить о тебе с каким-то начальником…

Как-то тетушка Кечкеш похвасталась соседке Ачне:

— Девка совсем с ума свела какого-то итальянского маркиза. А у него свой дворец в Буде, большая черная машина…

— Я бы ей посоветовала, — ответила ей тетушка Ач, — с этим маркизом ухо держать востро. Не пришлось бы расплачиваться дорогой ценой за это колечко!..

— Зачем во всем видеть только плохое? — не сдавалась Кечкешне. — Молодые они и любят друг друга. Иногда богатому нужнее бывает бедная девушка…

— Не девушка таким нужна, а кое-что другое… — отрезала Ачне.

— Не стоит об этом говорить, — заявила Магда матери, когда та стала выкладывать ей свои соображения насчет поведения Ирен. — Она человек взрослый, у нее своя голова на плечах.

Все дни после возвращения Магды домой Лаци был с ней очень нежен, она казалась ему как будто тяжелобольной. Он чувствовал, что его Магда сильно изменилась, что мысли ее все еще бродят где-то далеко от дома. Она стала молчаливее, о днях пребывания в тюрьме рассказывала неохотно, видимо, это причиняло ей боль. Только об Эстер она вспоминала часто и охотно рассказывала о ней.

Лаци понимал, что лучшее лекарство для Магды — поскорее забыть все ужасное, что пришлось ей видеть и пережить. Однажды вечером Магда разговорилась:

— Помню один вечер. Его запахи и звуки. Запах воды — его принес ветер с Дуная. Уютный запах от маленьких домиков, стоявших на улице. Повозки стучат по дороге — люди возвращаются с полевых работ. А мы идем колонной, сопровождаемые жандармами. Я поддерживаю Эстер, которая еле-еле поднимает ноги. На тротуаре какой-то парень стоит со своей девушкой. Молодой, здоровый. Затягивается сигаретой. Посмотрел он на нас и сказал: «Черт их знает, что это за сброд такой…»

— Мерзавец!.. — не выдержал Лаци.

— Но ведь он не виноват. Это мы виноваты. Наш голос до народа не доходит. В тюрьме пытают наших товарищей, и они молчат, сжав зубы. За народ страдают! За этих самых крестьян, которые возвращаются с полевых работ, за парней, которые у ворот шутят с девушками. Сколько раз по той дороге водили арестованных, водили у них на глазах, а они только смотрели, даже жалости у них не было никакой. Им была безразлична судьба этих людей. «Черт их знает, что это за сброд такой…» И парень тут не виноват! Откуда он знает, кто мы такие? Чего хотим? Что делаем? А ведь я уверена в том, что в селах много честных людей, которые хотят знать правду. Свои лозунги мы писали на стенах домов мелом да углем, а привратники тут же стирали их. Сколько человек могло прочитать эти лозунги в тихих переулках?

— Успокойся, дорогая, — уговаривал Магду Лаци. — Я понимаю тебя… Но ты же знаешь, в каких условиях приходится нам работать. Полиция, жандармерия, шпики… С ними приходится считаться. И все же, несмотря ни на что, в Венгрии есть профсоюзы, существует социал-демократическая партия, рабочее движение…

— Не знаю… Иногда у меня появляются такие мысли, от которых мне страшно становится. Я знаю, что нет другой правды на свете, чем правда революции. Мне иногда кажется, что для огромных масс народа… я говорю о Народном фронте… часто один социал-демократ бывает опаснее фашиста… Понимаешь?

— Видишь ли, — проговорил Лаци, — когда я хотел было вступить в социал-демократическую партию, Шуханг отговорил меня. Он говорил, что это партия оппортунистов…

— Плохо мы еще работаем, — перебила его Магда. — Не могу сказать точно, почему плохо, но плохо…

А как-то вечером она обратилась к Лаци с просьбой, показавшейся ему странной.

— Лаци… когда сдашь экзамены, поможешь мне в одном деле?.. Я хотела бы получше познакомиться с математикой.

— Зачем это тебе? — удивился Лаци. — Ты же всегда говорила, что не любишь этот предмет.

— Мне столько о ней рассказывала Эстер…

— Конечно, обязательно займемся математикой.

И вот наконец наступила пора экзаменов. Сдавали их в гимназии Святой Маргит. Лаци больше всего боялся математики, наиболее уверенно чувствовал себя в латинском.

И вот уже все экзамены сданы. Два часа ждал Лаци объявления результатов.

По ботанике, географии и химии Лаци отвечал без сучка и задоринки. На математике у него не все прошло гладко, но в конце концов обошлось, а вот на латыни он завалился.