— Почему ты здесь? — спросил Тиби.

— Сначала я испугался и не пошел к вам. Смотрел на часы, понимал, что нужно идти, и не мог. Прошел час, кругом было тихо, и я понял, что вам удалось бежать. Подумал: раз удалось вам, может, и мне удастся. Меня поймали, когда я подлезал под колючую проволоку. Весь лагерь подняли по тревоге.

Вечером, когда подразделения вернулись с работы, роты построили во дворе лагеря. Было еще светло, и можно было разглядеть лица солдат. Тиби и Штайнера поставили к стенке. Командир заговорил о преступлении, которое они совершили… Тиби искал глазами среди собравшихся Берковича. Ему хотелось как-нибудь дать тому понять, что он не жалеет о случившемся, но Берковича он так и не нашел, все лица расплылись перед ним…

Штайнеру завязали глаза, а Тиби оттолкнул от себя руку унтера с повязкой. Он слышал слова команды, слышал лязг затворов, видел направленные на него дула стволов и заставил себя думать о той комнате в горной деревушке, где спала Мари и лунный свет падал на узорчатую льняную скатерть…

Когда Магда и Лаци хотели остаться одни и отдалиться хоть на время от повседневных забот и тревог, они шли на курган. Сумерки гасили краски дня, оставляя дневное тепло, размывая четкие контуры домов и деревьев, рассасывая дым и копоть от разрывов бомб, приглушая суету и ужас, окутывая город на несколько часов миром и тишиной.

На закате солнца город никогда не бомбили — обычно самолеты появлялись под вечер или ночью. В часы, когда не было налетов, люди спокойно ужинали, делали необходимые дела, а когда ложились спать, у всех была только одна мысль: увидят ли они завтра друг друга? После воздушных налетов исчезали навсегда целые улицы и кварталы города, знакомые семьи, родные, друзья. Все прекрасно понимали, что жизнь и смерть — дело случая, и все жадно цеплялись за жизнь. Жили надеждой дожить до конца войны. После передачи последних известий в десять часов вечера по радио объявляли сообщения службы противовоздушной обороны. Люди знали, что где-то под прикрытием ночи летят бомбардировщики и несут свой смертоносный груз, предназначенный для них. А потом ревели сирены, и все бросались в подвалы и сидели, пока не исчезала опасность.

В этот вечер, согретый дневным солнцем, Магда и Лани шли вдоль железнодорожного полотна на курган. Вот уже позади остались дома, стоящие на окраине. Ветер шевелил листья деревьев и гладил траву.

Лаци обнял Магду за плечи и привлек к себе. Они шли и смотрели на огромный затемненный город, лежащий внизу, на громадное высокое небо, раскинувшееся над ними, в котором медленно зажигались далекие звезды.

— По-моему, это последнее военное лето, — заговорил Лаци. — И все же… конец войны кажется таким далеким. Неужели она все-таки кончится? И не будет светомаскировки? Везде свет, на каждой улице фонари, и весь город — море огней… А сейчас каждый день на наши головы летят бомбы. И ничего нельзя толком понять — на что надеются эти хортисты, да и гитлеровцы тоже?.. Они ведут себя так, как будто сила по-прежнему в их руках. А ведь советские войска уже в Карпатах. И все же война, наверное, еще не скоро кончится… — Он помолчал, а потом продолжал: — Порой мне кажется, мы до этого времени не доживем, и в то же время я уверен, что мы не можем погибнуть. Может быть, это наша любовь дает мне такую уверенность…

Лаци лег на землю и стал смотреть в небо. Магда присела рядом и положила его голову себе на колени. Она любила слушать Лаци. О чем бы он ни говорил — о политике, о войне, о событиях в стране, о рабочем движении, о будущем, о своем взводе, товарищах, об их семьях, — все было ей интересно.

— На этой неделе, — опять заговорил Лаци, — зашли мы с Шухангом в корчму, просто посидеть и поговорить. И вдруг — ты представляешь? — он мне говорит: «Способный ты парень! Только нужно, чтобы твои способности были направлены на настоящее дело. Ты должен учиться писать, Лаци. Ведь ты умеешь замечать в жизни то, чего не видят другие. И умеешь рассказать о том, что видишь. И еще хорошо, что ты любишь задумываться над всем. Обязательно напиши о нас и о тех рабочих, которые сами решительно встали на революционный путь и стараются направить других по этому пути. Они как закваска для хлеба, а ведь о них у нас ничего не написано…» Знаешь, Магда, о том же говорил мне и Йене Риго. Это удивительно!.. Вот кончится война, и начнется другая жизнь. И можно будет поехать куда угодно — посмотреть, как живут люди в других странах, как живут рабочие. Вот бы поехать в Париж! Жить в подвале, недоедать, лишь бы учиться. Или поехать в Москву! Это столица совершенно нового мира. Пожить там и написать книгу о жизни в Советской стране. Мне кажется, после войны будет все, что хочешь. Как ты думаешь?

— Я боюсь думать об этом. Боюсь загадывать, — тихо сказала Магда. — Почему нам должно повезти больше, чем другим, и мы доживем до конца войны? Ведь кругом гибнут люди. В тюрьме в соседней камере сидела женщина. Ее посадили за то, что она тайком варила мыло и торговала им. Кто-то донес на нее. Что с ней сделали в тюрьме — я не знаю. Но однажды женщине стало плохо. Она долго кричала из своей камеры, звала на помощь — никто из надзирателей не отозвался. А наутро она уже была мертва. Хозяйничают фашисты. Что они еще могут выкинуть — неизвестно. Многие наши друзья и знакомые исчезли неизвестно куда. Что сталось с Грюном? Где твой старший брат? Что с Франци? И что ждет тебя и меня?

— Я знаю, что тюрьма наложила отпечаток на тебя. Ты никак не можешь забыть тот ужас. — Лаци погладил руки Магды.

— Я боюсь, Лаци… Боюсь не смерти, а жандармов, пыток, боюсь причинить зло товарищам.

— Не думай об этом. Все общественные рабочие организации сейчас распущены. Товарищей призвали в армию, на трудовую повинность. Оборвались старые связи. Настанет время, когда все это будет восстановлено. Тогда мы будем отдавать общему делу все свои силы. А сейчас тебе не стоит беспокоиться.

Между тем совсем стемнело. В траве стрекочут кузнечики, в леске неподалеку громко поют птицы.

Лаци прижимает к себе Магду, целует, шепчет горячие и ласковые слова, и Магда счастлива от того, что может отдаться любимому…

Потом они возвращаются — Лаци провожает Магду домой. У ворот встречают дядюшку Криштофа — он только что слез с велосипеда и заводит его во двор.

— Лаци, зайди-ка на минутку! Мне надо кое-что сказать тебе, — говорит он.

Магда, поцеловав Лаци, скрылась в доме, а старик прислонил велосипед к сараю, подошел к юноше, протянул руку.

— Не смог бы ты завтра вечерком зайти к Бранковичу? — тихо спросил он.

— В маленькую корчму за ратушей?

— Да, да. В корчму Бранковича, часов в семь. Там и поговорим.

— Хорошо.

— Только об этом никому ни слова. — И Криштоф пошел к дому. — Пошли со мной, вместе поужинаем.

— Нет, дядя Криштоф, спасибо, уже поздно. Как бы воздушная тревога в пути не застала.

Старый Ач озабоченно посмотрел на небо:

— Да, верно.

Когда Лаци добрался до дому, по радио передавали последние известия. Мать, по обыкновению, держала остатки ужина на теплой плите; отец собирался спать, Пишта, забившись в уголок, что-то читал.

Лаци сел за стол ужинать. По радио говорили о положении на Европейском театре войны. Потом заиграли вальс Штрауса.

— Может, сегодня оставят нас в покое, — проговорил Янош Мартин, закуривая последнюю перед сном трубку. — Эх, если бы мне привелось вцепиться господину Черчиллю в глотку!

— Наверное, о том же думает и Гитлер, — заметил Лаци.

— Правда, может, не он сам посылает сюда самолеты, — продолжал Мартин. — Сколько людей гибнет здесь каждый день? Может, завтра наша очередь?

Лаци не собирался спорить с отцом. Последнее время они жили в таком напряженном состоянии, что достаточно было одного неловко оброненного слова — и разгорался скандал.

— Конечно, под бомбами гибнут мирные жители, — сказал Лаци. — Но каждая бомбардировка — это удар по гитлеровцам, и это приближает конец войны. Самое главное — знать, на чьей стороне мы стоим.