Лицо Шуханга перекосилось от злобы, а его слова разрывали тишину, словно удары хлыста.

Священник покраснел и, не оглядываясь, ускорил шаг. Тогда Карчи Шуханг быстрым и незаметным движением несколько раз пнул священника по ноге, пытаясь свалить его на землю.

В этот момент навстречу им попалось несколько прохожих, и священник, воспользовавшись замешательством Шуханга, проворно свернул в боковую удочку.

— Ты что, его знаешь? — спросил Лаци товарища, думая, что, может, этот священник когда-нибудь лично причинил Карчи зло.

— Нет, впервые вижу. Но я не могу видеть эту падаль. Все они ничем не лучше жандармов. Обесчестит девчонку-прислугу и выгонит ее вон, а сам возьмет на ее место другую…

Лаци ничего не сказал, хотя внутри у него все протестовало. «А вдруг этот священник ни в чем не виновен? А что, если он по-настоящему стремится только к добру? Разве у священника не может быть чистых помыслов? Быть может, он и представления не имеет ни о каких судебных исполнителях. Раз мы боремся за справедливость, имеем ли мы тогда право быть сами несправедливыми?.. Нельзя же считать мерзавцем всякого человека только за то, что тот думает иначе, чем ты!..»

Поведение Шуханга возмущало Лаци. И откуда только у Карчи такая звериная ненависть, такая дикая злоба к людям? Неужели это и есть классовая борьба?.. Неужели настоящий революционер должен быть таким фанатичным и жестоким?

До сих пор понятие справедливости в глазах Лаци совпадало с понятиями красоты и гуманизма, необходимыми условиями борьбы он считал сплоченность всех единомышленников, непоколебимую уверенность каждого в себе, внутреннюю гармонию, полное согласие с самим собой. Теперь же его обуяли сомнения. Не он ли сам виноват в них? Быть может, он все еще страдает сентиментальностью, а революционер должен быть таким, как Шуханг? Ведь и старый Рабиц тоже не раз говорил: «Ради интересов партии нельзя жалеть никого и ничего. Если потребуется, то даже родного отца с матерью…»

Однако сколько Лаци ни размышлял, он так и не смог заглушить в душе отчуждение, которое у него появилось по отношению к Шухангу.

В профсоюзной группе, членом которой он был, Лаци встречался с совершенно другими людьми, которые были проще, душевнее.

…В полдень, когда читателей стало меньше, в библиотеку зашел старый Криштоф Ач и спросил, не будет ли у Лаци как-нибудь свободного вечера, чтобы пойти купить новые книги.

— Библиотека наша давно не пополнялась новыми изданиями. Конечно, книги Горького и Эндре Ади[3] никогда не устареют. Но книг современных писателей у нас действительно мало. Руководство профсоюза выделило деньги на покупку новых книг. Немного, правда, всего двести пенге… Но пока больше дать не можем.

Лаци удивился. Двести пенге! Ведь это месячный оклад двух рабочих!..

— С радостью, дядюшка Криштоф. Пойдем когда угодно…

— Только ты сначала поинтересуйся, какие книги стоит купить, составь заранее список. К сожалению, книги у нас очень дорогие, на две сотни много не купишь.

Лаци задумался.

— Есть у меня один дружок, Йене Риго, так вот я к нему и схожу на днях. Мы с ним вместе в одной школе учились, потом он ходил в гимназию, сейчас работает служащим у одного крупного торговца; парень он очень начитанный. Посоветует, что нам купить. Правда, у него клерикальные настроения, — смущенно улыбнулся Лаци. — Знаешь, дядюшка Криштоф, еще совсем недавно я сам был таким…

— Это делу не помеха, — перебил его Ач. — Все мы с этого начинали. Я раньше был самым богобоязненным человеком, а потом жизнь выбила у меня из головы разную дурь. В первую мировую я увидел своими глазами столько крови и грязи, что понял: никакого бога на свете не существует, если бы он был, то не допустил бы такого… Произошло это со мной как раз в тех краях, где сейчас маршируют эти грязные фашистские мерзавцы, в Польше…

Ач замолчал, погрузился в воспоминания.

— А как это случилось, дядюшка Криштоф?

По лицу старика пробежала страдальческая улыбка.

— Было это под Черновцами, где мы как кроты зарылись в землю. И вдруг откуда-то с фланга по ходу сообщения на наши позиции просочилось сотни две черкесов. Пришлось защищаться топориками.

— Топориками? — удивился Лаци. — Насколько я помню, после куруцев[4] Ракоци топориками никто не воевал… Разве что сторонники Шандора Рожи…[5]

— Оружие это хорошее, можешь мне поверить. Острый топорик на длинной ручке… Каску рубит, словно картон. Сошлись мы врукопашную, тело к телу, не обойти, ни даже убежать, задние напирают на передних, раненые падают, их тут же растаптывают ногами. От вида крови все словно озверели.

Когда мы бросились навстречу черкесам, впереди меня бежал младший сержант Петер Паришак. Размахивая над головой топориком, он как очумелый кричал:

— Сейчас вы все подохнете!.. Сейчас вы все подохнете!..

А сам так ни одного черкеса и не смог ударить: такая была там толкучка. Я пробивался вслед за ним. Вдруг вижу, как в коричневой от загара шее Петера, сбоку от уха сантиметров этак на десять, торчит блестящий трехгранный штык, и хоть бы капелька крови на нем! Видно, штык был хорошо смазан. Когда же штык выдернули, кровь так и забила фонтаном из раны. Паришак камнем свалился на землю, а рукопашная продолжалась.

После боя мы смогли опознать убитых только по документам, так изувечены были люди. Я схватился с молодым черкесом, похожим на цыгана. Он хотел было проткнуть меня штыком, но я левой рукой отбил его удар, и штык прошел выше моей головы. Потеряв равновесие, черкес упал прямо на меня, я оттолкнул его. Он понял, что нанести мне второй укол штыком ему уже не удастся, и в глазах у него застыл ужас. Может, в этот момент он вспомнил свою мать… Лицо у него было растерянное и беспомощное, как у грудного ребенка, который выпал из люльки. И все-таки я ударил его топориком, метил в голову, но он как-то согнулся, и удар пришелся по плечу. Черкес упал на землю и попытался отползти от меня на четвереньках. Тогда я ударил его еще раз, по спине…

— Ужас!

— Да, человек порой превращается в дикого зверя. Этот бой был для меня большим уроком. Я думал: «Боже, не может быть, чтобы ты мог допустить такое, если ты существуешь».

Лаци испуганными глазами смотрел на Криштофа. Неужели этот тихий, душевный человек пережил такое? И неужели такое возможно еще раз?

Но старик уже сменил тему разговора, спросил о здоровье родных. Лаци и сам поинтересовался:

— А у вас что нового? Тетушка Ач здорова? А как Магда?..

— Живем потихоньку. Магда вот приболела что-то.

— А что с ней?

— Горло болит. Простудилась. Лежит в постели.

Лаци тут же решил, что проводит дядюшку Ача домой и навестит Магду. Более подходящего случая, чтобы поговорить с ней, не найдешь.

Магда лежала в постели с завязанным горлом. Она очень обрадовалась приходу Лаци. Протянула ему руку, улыбнулась:

— Как хорошо, что ты пришел… С ума можно сойти от скуки. Подвинь стул поближе, садись и рассказывай.

Криштоф вышел из комнаты, оставив их одних. Добрый старик не прибегал ни к каким хитростям, чтобы найти дочке жениха, потому что ценил свободу выбора и уважал права любви, но, что греха таить, с тех пор как он ближе узнал Лаци, в голове его не раз мелькала мысль о том, что этот парень как раз подошел бы его дочке.

Магда расспрашивала Лаци о делах на заводе, об общих знакомых, которых она знала еще с тех пор, как бегала в коротеньких платьицах, о Шуханге, Ренце, Коларе, дядюшке Рабице, вспоминала о них смешные истории. Она отличалась живой фантазией и явно приукрашивала собственные рассказы, громко и весело смеялась, Лаци слушал ее, а сам ломал голову над тем, как он заговорит с ней о том серьезном?.. Она ведь совсем иначе настроена, чем он. А ведь неделю назад ему казалось, что у них все пойдет гладко, что они действительно нашли друг друга. Теперь же он понял, что катастрофа с самолетом случайно свела их вместе и сейчас все нужно начинать сначала.