— Знаете, я каждый день много думал о вас, — начал он, чувствуя, что Магда слышит, как дрожит его голос, как трудно ему справиться с собственным смущением. — Когда мы стояли тогда у разбитого самолета…
— Мне тоже было очень жаль пилота, — перебила его Магда. — Красивый парень. Ирен говорила, что он единственный сын у матери-вдовы. Представляете состояние этой женщины?
— А что с девушкой? Вы мне тогда показали другого парня, здоровый такой детина, как его зовут?..
— Франци Бордаш.
— Он ухаживал за Ирен. А она возьми да и влюбись в этого пилота. А что теперь с ними?
— Представьте себе, Франци ходил с перевязанной рукой. Мне старший брат рассказывал, они с Франци большие друзья, что этот идиот в тот же вечер выколол на руке имя Ирен, я сама не раз видела у него татуировку: «Я люблю тебя, Ирен!» Узнав же о связи Ирен с пилотом, он перестал ее замечать. А когда случайно встречает, проходит мимо… Ирен совсем измучилась.
— Интересно… — Лаци покачал головой и вдруг неожиданно, заглянув в глаза Магды, спросил: — Можно мне зайти к вам вечером?
Большие серые глаза девушки на какой-то миг стали еще больше, но тут же в них заплясали веселые огоньки. Она засмеялась:
— Очень хорошо, заходите. По крайней мере, не нужно будет умирать с тоски. Правда, приходите, только чур не обманывать.
Лаци стал прощаться.
Дома его ждали к обеду. Стол был уже накрыт, и мать сразу же послала Пишти сбегать в сарай за отцом.
Янош Мартин был в прекрасном настроении, глаза его блестели от удовольствия.
Каждое воскресенье, натянув на себя старые брюки и выцветшую рубаху, отец что-нибудь мастерил возле дома: сколачивал собачью конуру, поправлял старенький заборчик, починял барабан у колодца или еще что-нибудь.
В обычные дни его словно подменяли. Вечерами, вернувшись с работы усталым и злым, он ругал Пишти за разбросанные повсюду учебники, ссорился с женой из-за денег, которых всегда не хватало, ворчал на Лаци, если тот забывал повесить пальто на вешалку. Дети со страхом ждали прихода отца, боялись его вспыльчивого нрава и тяжелой руки.
Зато по воскресеньям, до обеда, под мерное пение пилы, разбрасывающей по сторонам пахнущие смолой опилки, отец что-то напевал себе под нос; иногда можно было даже разобрать слова старой пастушеской песенки. В такие моменты Лаци очень любил отца.
После обеда отец достал кисет и, набив трубку, закурил. Включил радио, и из него понеслись звуки итальянской песни.
— Ловко выводит! — сказал отец о певице и весело, довольно подмигнул.
Сентябрь в тот год стоял теплый, и в комнате было тепло. Пока мать мыла посуду и прибирала после обеда, отец обычно ложился немного отдохнуть, и скоро в квартире слышался его громкий храп.
В этот день отец не торопился лечь. По радио закончили передавать музыку и стали сообщать последние известия:
«Передаем сообщения из ставки фюрера… Подразделения военно-воздушных сил вермахта… Тяжелые бои идут вокруг Варшавы…»
Пишти, читавший в это время книжку, завертелся на стуле и затопал ногами.
— Перестань сейчас же! — прикрикнул на него отец.
— Отец… отец… — с укоризной проворчала жена из кухни.
Лаци вступился за братишку:
— Лучше не слышать этого бахвальства немцев… Танками давят польских уланов… Сбрасывают бомбы на беззащитных варшавских женщин и детишек…
Отец озадаченно посмотрел на сына. С тех пор как Лаци стал приносить домой получку, почти такую же, как он, отец семейства, Янош Мартин обращался со своим старшим сыном, как со взрослым. Сейчас он постарался ответить ему как можно спокойнее:
— Подожди, достанется тебе еще за твои бунтовщицкие взгляды…
— Я сын рабочего и не могу думать по-другому…
Янош Мартин задумчиво смотрел на струйки дыма, шедшего из трубки.
— Ты еще не знаешь толком, что это такое, чем оно пахнет… Натаскивают тебя твои товарищи… А ты еще молод…
Лаци повернулся лицом к отцу. В последнее время тот уже не раз упрекал его за участие в общественной работе.
— Объясни мне, — начал Лаци, — почему, когда я раньше хорошо относился к немцам, а война меня даже воодушевляла, ты же сам говорил мне: «Ты еще не знаешь, что такое война… чем она пахнет… Молод еще! Не все бывает так, как вас учат в школе!» А теперь то же говоришь про коммунистов. Где же правда? Настоящая правда? Ты ее знаешь?
— Есть вещи, о которых нельзя говорить. — Отца начинал раздражать этот разговор. — Если бы ты разбирался в жизни! А то забили тебе голову всякой ерундой. И ты веришь тому, что тебе говорят… Да о чем еще в газетах пишут…
Спор этот назревал уже давно, и сейчас Лаци захотелось наконец разобраться: каких все-таки взглядов придерживается его отец. Где-то в глубине души у Лаци зародилось подозрение: а вдруг отец просто трусит? Мысль эта была невыносимой.
— Где-то все-таки есть правда, и ты, отец, это хорошо знаешь, — опершись плечом на оконную раму, говорил Лаци. Он знал, что теперь отец уже не скажет ему: «Закрой рот, а то получишь по шее!» — Да, я уважаю коммунистов. Но ведь ты, отец, сам был красным солдатом, еще в Италии. Раньше ты ругал тех, кто выступал за дружбу с немцами, и меня ругал, когда я восторгался немецкой авиацией. А теперь ругаешь меня за то, что я против немцев.
Янош Мартин больше не горячился. Он сидел спокойно, опустив руки на колени, зажав трубку в кулаке.
— Я очень хорошо знаю, где правда, но это еще не все. Я видел и вижу, до чего можно дойти с этой правдой. Кто попадется в руки властей, того сделают калекой на всю жизнь, если не убьют совсем. У нас на заводе забрали одного с вашими взглядами, а когда выпустили из тюрьмы, обратно к нам его уже не взяли. Ходит теперь на костылях и хихикает, вроде помешанного стал. А его семья?.. Каждую неделю мы собираем сколько-нибудь денег для его семьи, чтобы хоть на хлеб детишкам хватило. Занесли его в черный список и теперь никуда не берут на работу. Да… Он и топора-то теперь поднять не может, а какой здоровый был, полкоровы мог унести на плечах. Этого ты захотел?..
Лаци вдруг понял, что отец очень за него боится. А тот продолжал:
— Тюрьма, виселица — это не шуточки. А вдруг и тебя это ждет? Человек растит своих детей, чтобы радоваться на них. Бьется, бьется из последних сил, ничего не жалеет, а потом вырастает сын и гибнет ни за что в тюрьме…
«Нет, отец, конечно, не трус. Вот даже деньгами помогает пострадавшему товарищу, а дело ведь это рискованное. Он боится за меня, — думал в это время Лаци. — И старик прав».
Не успел Лаци ничего ответить отцу, как Пишти захлопнул книжку, повернулся к спорящим и с серьезностью взрослого сказал:
— Если все будут думать только об опасностях, тогда мир ни на каплю не изменится к лучшему. Никогда…
Он встал и спокойно вышел из комнаты.
Отец так и застыл с открытым от удивления ртом, а потом с силой стукнул кулаком по столу. Стоявший на нем стакан с водой опрокинулся, и вода тонкой струйкой полилась на пол.
— Ах ты, щенок! И ты лезешь учить отца!.. Черт бы вас всех забрал!..
Лаци понял, что сейчас ему лучше всего уйти из комнаты. Так он и сделал.
Младший братишка играл с собачонкой около колодца. Лаци подошел к нему:
— Дурак ты… Зачем вмешивался?
Пишти посмотрел на брата снизу вверх, щурясь от яркого солнечного света:
— А ты правда коммунист?
— Такие вопросы не задают и на них не отвечают, — ответил Лаци.
— Теперь, милорд, можете спокойно отправляться к своей миледи, — сказал Пишти. Слова эти относились к собачонке.
Янош Мартин лег на кровать, хотя спать не хотелось. Нигде человеку нет покоя, даже в собственном доме. На кого он злился? На сыновей? Нет. Он и сам точно не знал на кого. В нем все больше копилась злоба против беспощадных тисков жизни, из которых невозможно высвободиться.
Вечером Лаци шагал по шпалам железнодорожной ветки к Ачам, и все его мысли были сосредоточены на девушке. Мысленно он видел перед собой Магду, ее длинные каштановые волосы, отливавшие медью в лучах осеннего солнца. Видел ее рот, видел так ясно, что мог бы даже его нарисовать. Он был такой чистый и свежий. И глаза — большие, серо-голубые. Ее лицо вытеснило из памяти лицо другой женщины — Такачне, уже поблекшее, с морщинками на лбу, вокруг глаз и в уголках рта.
