С Илонкой Ференц вскоре помирился. Жена посвятила его в свою тайну, и на другой день Ференц принес ей огромный букет красных роз. Теперь его не покидала радостная мысль о том, что у него будет ребенок, что род Оноди-Кенерешей не прекратится. Он чувствовал себя гордым. Доходы их потихоньку приумножались — и это радовало. Кроме всего прочего, Ференц испытывал особое чувство внутреннего удовлетворения от сознания, что у него теперь любовница, милая, ласковая, образованная женщина, настоящая королева.

Сарка любила своего краснощекого, красивого, здорового избранника, любила по-умному, спокойно, как хороший хозяин любит доброго коня.

После столкновения с Ференцем у Яноша Мартина остался горький осадок на душе. Он заявил жене: «Передай этому пьянице, чтобы ноги его не было в нашем доме. А появится — кнутом выгоню».

Иногда жена начинала с ним разговор о том, что пока это единственный случай с Ференцем, больше такое не повторялось, но Янош оставался непреклонным:

— Я уже сказал, что, если он появится у меня в дома, я выгоню его кнутом. Ты его мать, если хочешь, можешь сходить к нему, я тебе этого не запрещаю, но сюда, в мой дом, он больше не войдет.

— Отец, — успокаивала его жена. — Ведь он в тот раз пьяный был… до беспамятства… Он не хотел так…

— Я ему неродной! Ишь как заговорил! А я-то о нем заботился, воспитывал, специальность ему дал в руки. И вот — благодарность за это… Попомни мои слова, наплюет он на свою семью и сдохнет где-нибудь в канаве…

— Что ты говоришь! — сокрушалась тетушка Мартин. — Вспомни, как он тебя любил, когда был маленьким!

В последнее время Мартин часто бывал хмурым, даже злым. Тяжелая и однообразная работа на мясокомбинате выматывала его. Его возмущали придирки мастеров, их несправедливость. Он ругался с ними, но не переступал границы, боясь потерять работу. Часто у Мартина так схватывало сердце, что его бросало в пот, и он прямо у мясорубки садился на ящики. Его товарищ Мишка Хорват, работавший с ним в паре, подходил к нему и беспокойно спрашивал:

— Что с тобой? Сейчас принесу стакан воды…

— Нет, не нужно, мне уже лучше, — отказывался Мартин, боясь, как бы мастер не заметил, что он нездоров.

Работать приходилось все больше и больше, так как мясокомбинат открывал в городе все новые лавки, производство расширялось, а рабочих оставалось столько же. У огромной мясорубки, в которой мололи фарш для колбас, всегда было полно ящиков. Поносишь целый день такие ящики — а в каждом из них по пятьдесят килограммов, — к вечеру и спины не разогнешь. А сядешь за стол ужинать — слушай нескончаемые жалобы жены на дороговизну да на то, что приближается срок уплаты долгов, а платить нечем.

Дети без особой радости ждали возвращения отца с работы: придет — и начнет ругать.

Лаци часто задумывался над тем, почему в их доме радость и смех такие редкие гости. В платяном шкафу, на самой верхней полке, стояла коробка, в которой хранились старые фотографии. Время от времени Лаци разглядывал их. На одной из них отец, еще молодой человек, сидел, закинув ногу на ногу, за столом — так посадил его фотограф. На отце хороший костюм, в руках какой-то журнал, на лице выражение силы и спокойствия. Куда же оно делось, это выражение лица? Почему его не бывает у отца теперь?

Лаци был еще совсем маленьким, но хорошо помнит, как иногда летними вечерами отец с матерью вместе пели песни. У них так хорошо получалось:

А теперь они уже больше не поют. Заботы вытеснили из их жизни все остальное.

В один из первых дней мая, утром, до начала работы, в раздевалке появился мастер Микша Шалк, угрюмый, ворчливый, в непомерно большом, не по росту, белом халате и в фуражке с козырьком с золотыми буквами «Г» и «М», это означало, что владелец такой фуражки пользуется особым доверием на городском мясокомбинате. Янош Мартин ненавидел Шалка за то, что тот грубо, как со скотиной, обращался с рабочими.

Мастер носил очки с выпуклыми стеклами в черепаховой оправе, через которые зрачки казались увеличенными, а взгляд рассеянным и глуповатым.

И вот Шалк стоял на пороге раздевалки, держа руки в карманах.

«Этот болван воображает, что мы вытянемся перед ним в струнку…» — подумал Мартин и, как бы не замечая мастера, продолжал разговаривать с Мишкой Хорватом.

— Ну, долго я буду ждать, пока вы заткнете свои глотки! — закричал Шалк.

Стало тихо.

— С сего дня на мясокомбинате работает господин инспектор Йожеф Брумер, который будет следить за тем, чтобы никто из вас здесь ничего не крал. Кто будет замечен, того немедленно уволят. Все рабочие обязаны подчиняться инспектору, выполнять его распоряжения. В последнее время все вы очень избаловались. В уборной не раз находили куски дорогих колбас, вы слишком много съедаете ценного добра.

— Господин мастер, у нас в поместье был барин, который приказывал крестьянам петь в пору уборки винограда, чтобы они не ели во время работы. Уж не хотите ли вы, чтобы и мы во время работы пели? — спросил Мартин.

— Попридержи свой длинный язык, Мартин, — сказал Шалк, — господин Брумер — представитель власти. Того, кто не будет подчиняться ему, дирекция выбросит вон. Господин Брумер…

— …Шпик… — тихо, но внятно бросил Мартин.

— Молчать! Он будет выполнять возложенные на него обязанности. — И Шалк вышел из раздевалки.

Все сразу же наперебой заговорили:

— Черт бы их всех забрал, взвалили на нашу шею шпика.

— Какой же дурак будет есть в его присутствии?

— Не беспокойся, он будет наблюдать исподтишка…

— И кто это додумался бросать объедки в уборную?

— А почему человеку и не поесть вволю, если он голодный?

Загудел гудок, и рабочие разошлись по цехам.

Началась незаметная борьба с Брумером. У шпика (так называли его все рабочие) было одно-единственное занятие — следить за рабочими. Спрячется в камере для холодного копчения за висящими на штангах связками колбас и ждет, когда кто-нибудь попытается взять кусок колбасы.

Однажды, когда Клауко, проходя мимо, отломил кусок чабайской колбасы, шпик схватил его за руку.

— Пошли в контору! — приказал инспектор, не выпуская руки рабочего.

— Господин Брумер, у меня же семья на шее! — начал было упрашивать его Клауко. — Дома трое детишек, и все голодные.

— А у меня их четверо.

Клауко сразу же уволили с работы.

Рабочие стали более осторожными. Мясникам постоянно требовалась горячая вода, за ней они ходили в цех, где в чане готовился фарш для дебреценской колбасы. Раньше они брали этот горячий, копченый, вкусно пахнущий фарш и без хлеба там же его съедали. Теперь стали уносить фарш в ведре с водой. Однако Брумер и это разнюхал. Просверлив в стене дырку, он наблюдал за котлами с фаршем. И как только рабочий с ведром выходил из цеха, перед ним неожиданно вырастал Брумер: засучив рукав, шарил рукой в ведре и, если что-нибудь находил, тут же вел рабочего в контору.

Мартин долго ломал голову над тем, как бы обезопасить шпика. Выставлять рабочего к двери — безнадежно, так как Брумер мог наблюдать в какую-нибудь дырочку или щель. Мишке Хорвату пришла в голову мысль привлечь на свою сторону кого-нибудь из рабочих, которые могли беспрепятственно ходить по цехам. Они тоже страдали из-за Брумера, так как до его прихода и им иногда перепадал какой-нибудь лакомый кусок.

Договорились с одним столяром, который охотно согласился наблюдать за Брумером. В обеденный перерыв он брал пилу, рейку и горсть гвоздей и отправлялся по цехам, разыскивая Брумера. Потом возвращался и сообщал, где находится шпик. Тогда все начинали торопливо есть колбасу и съедали намного больше, чем раньше, когда за ними никто не следил.

Успехи Брумера заметно пошли на убыль, рабочие почувствовали себя в относительной безопасности. Мартин, который был не из трусливого десятка, совсем расхрабрился.