Попрощавшись вечером с отцом, Франци направился обратно в казарму. Старый Бордаш проводил его до ворот.

— Береги себя, сынок, — советовал отец. — Не садись на сырую землю. Вспотеешь — не расстегивайся. Если выходишь из воды в мокрой одежде — все время двигайся, пока не обсохнешь. Саперы часто простужаются.

— Хорошо, отец, буду беречься.

— Лучше бы служить тебе в пехоте или в артиллерии.

Франци протянул отцу руку.

— Теперь уже ничего не изменишь, — заметил Франци и слегка усмехнулся. — Ну, до встречи. Навещу опять, как только отпустят.

Сын подумал о том, что отец теперь все мысли и заботы сосредоточил на нем. А ведь самому ему надо беречься еще больше: возраст немолодой, здоровье в тюрьме потерял. Целый день работает на складе, а там такой ветер с Дуная гуляет.

Франци вышел из дому как раз вовремя, чтобы не опоздать к отбою. Улица Эстергом была темна: все окна в домах плотно закрыты светомаскировочными шторами. На углу улицы он чуть было не столкнулся с женщиной — та быстро уступила ему дорогу. Может быть, это кто-нибудь с их улицы, он не узнал, но только не Ирен. У нее походка другая.

Женщина прошла несколько шагов, остановилась и спросила:

— Франци! Это ты?

Похоже, голос был Магды.

— Я. А ты Магдуш?

Девушка подошла к нему.

— Ты знаешь, что Ирен отравилась?.. Я только что от нее из больницы.

— Что ты говоришь? Ирен?.. Еще вчера… вечером…

— Это случилось сегодня утром.

— Как она себя чувствует?

— Она без сознания. Положение очень тяжелое. Неизвестно, выживет ли.

— Это ужасно! — Франци был потрясен. — Почему она это сделала?

— Она любила маркиза, ты, видимо, слышал о нем… Мать Ирен сразу же побежала к нему, как только узнала, что она в больнице. Но оказалось, что маркиз уехал за границу. Может быть, из-за этого…

— Ага, бросил, значит. Я знал, что так будет.

— Моя мать тоже всегда говорила тетушке Кечкеш, что добром это не кончится. А знаешь, какой у нее вид? Лицо синее. Почти не дышит. Словно труп лежит… А как она любила жизнь!

Они замолчали. Потом Франци сказал:

— Прости, но мне к отбою нужно успеть в казарму. Был я сегодня у наших ребят, жаль только, мало кто пришел.

— Да, сегодня и я не смогла…

— Я слышал, что Мари Юхас вместе с Тиби Грюном уехали в Северную Венгрию.

— Да, уже давно… Сходил бы ты, Франци, к Иренке, а?

— Если смогу…

— Постарайся!

— Я постараюсь. Попрощавшись, они разошлись.

Франци все время думал о случившемся. Если бы не было этой вчерашней встречи, Ирен наверняка легче бы восприняла отъезд маркиза. Значит, он, Франци, виноват… Но чем же он виноват? Это была совершенно случайная встреча.

Бедная Ирен!.. Нужно сходить к ней в больницу. Нужно обязательно получить увольнение. Только бы она не умерла! Что греха таить! Все-таки у него всегда было желание как-то досадить ей, отомстить за измену. Однажды ему захотелось отколотить шофера, когда тот привез Ирен и, словно нарочно, направил свет фар прямо ему в окно. Он с большим трудом сдержал себя.

Когда же, интересно, кончается любовь?

Вот и вчера его все время бесило, когда он вспоминал о фельдфебеле, о маркизе. А Ирен думала, что любовь можно продолжать… Продолжать с того момента, где они остановились два года назад.

И вот она умирает. И ее больше никогда не будет. А когда-то он хотел жениться на ней, чтобы все время быть вместе. Все время. Принадлежать только друг другу. Ирен тогда играла с ним, а сама любила фельдфебеля. Потом маркиза. Что же ей было нужно от него?..

И все-таки он виноват. Конечно, виноват. Может быть, эта их вчерашняя встреча все и решила, явилась той последней каплей, которая переполнила чашу ее терпения.

Как только Франци появился в казарме, взводный командир вызвал его к себе:

— Вас искал господин лейтенант Галамбош. Он чем-то очень обеспокоен.

— Я так и знал, что с вами бед не оберешься! — со злостью начал лейтенант, беря со стола какую-то бумагу. — Вот повестка. Вас вызывают в городской суд на улицу Марко. Туда вас будет сопровождать командир взвода Бароти. Понятно? Черт бы побрал этих коммунистов!

— Господин лейтенант, покорнейше докладываю, все понятно.

— Молчать! Кругом, шагом марш! — взвился лейтенант.

«Ну вот, — подумал Франци, — теперь вряд ли удастся навестить Ирен. А если она умрет?..»

С полным сознанием своей ответственности Бароти каждый день сопровождал Франци в суд. При этом вел он себя строго официально, не допуская ни грубости, ни ругани.

— Предупреждаю вас, гонвед Бордаш, ведите себя согласно инструкциям. Если попытаетесь бежать, я применю оружие.

Франци чуть было не расхохотался:

— Не беспокойтесь, господин взводный командир. Не бойтесь, вам из-за меня не придется чистить оружие.

Молодым рабочим было предъявлено обвинение в коммунистической пропаганде и нарушении государственного и общественного порядка. Обвиняемые на суде отказались от своих показаний, данных во время следствия в результате применения насилия. Однако в деле имелись кое-какие вещественные доказательства, которые говорили сами за себя. Обвиняемых приговорили к различным срокам тюремного заключения: Пишти Хамоша к трем с половиной годам, Йоцо Надя и Ими Пинтера к двум годам восьми месяцам, Франци Бордаша к двум годам двум месяцам, Эстер Шарлош к одному году, Магду Ач к шести месяцам, Тони Фантоша к одному месяцу тюремного заключения.

После обжалования приговора суда Пишти Хамошу срок заключения скостили до шести месяцев, Йоцо Надю, Ими Пинтеру и Франци Бордашу — до одного года. Приговор в отношении Эстер Шарлош и Магды Ач оставили в силе, а Тони Фантоша вообще освободили из-под стражи.

Пока ходила апелляция, Франци в течение двух месяцев пребывал под стражей на гауптвахте. Более приятного времени давно у него не было: старый Бордаш приносил ему книги и еду, топлива было сколько хочешь. Франци сидел в одиночной камере, сам же отапливал ее, и на холод жаловаться не приходилось. Начальником караула одну неделю в месяц был взводный командир Тот, в это время он усиленно подкармливал Франци за казенный счет.

Во дворе казармы Франци, сопровождаемый часовым, как-то встретился с Робертом Радаи. Они не виделись со дня суда. Роберт все еще был унтер-офицером. За время пребывания Франци на гауптвахте Роберт ни разу не навестил его, не желая, видимо, навлекать на себя подозрение.

Здесь, позади помещения для рядового состава, опасаться было некого. Часовой, земляк Тота, человек надежный, их не выдаст — это было ясно. Роберт протянул руку Франци:

— Вот мы и встретились! Я ждал тебя тут. Знал, когда тебя выводят на прогулку. Хотел сказать, что перевожусь из батальона.

— Почему? Что случилось?

— Переводят в Ясберень, к танкистам.

— Почему же это?

— Я не раз рассказывал отцу о здешних порядках, а потом мать написала мне, что отец обратился-к нашему родственнику подполковнику, который служит в Дьёре, с просьбой, чтобы меня куда-нибудь перевели отсюда.

— Может, там будет лучше? Хуже этой дыры ничего, наверное, не бывает.

— Поживем — увидим. Сколько тебе дали?

— Год и шесть месяцев.

— За это время много воды утечет. Может, это спасет тебя от фронта. — Радаи обнял Франци. — Ну, будь здоров! Выйдешь на свободу — увидимся.

Вскоре Франци перевели в тюрьму на улице Марио. Это было вполне современное здание с паровым отоплением и теплой уборной. Соседом Франци по камере оказался карманник, смуглолицый итальянец невысокого роста, со вставными золотыми зубами и густыми подстриженными усиками. Волосы у итальянца на самой макушке начали редеть. Сосед представился, озорно блеснув плутоватыми глазами:

— Мы с тобой тезки! Меня звать Франческо, а тебя Франци, Ференц. Это одно и то же.

Итальянец работал в поездах. К удивлению Франци, он на правильном венгерском языке начал объяснять ему, что знаком с массой профессий. Поинтересовался, за что попал в тюрьму Франци.