— А, политика! Понимаю. Каждому свое… Дуче будет висеть с петлей на шее… как раньше вешали рабов, головой вниз. Я-то уж это точно знаю, — ухмыльнулся он.

Франци поделился с Франческо продуктами, которые ему удалось купить по дороге. В знак признательности Франческо спел ему несколько итальянских песен. Во всем, вплоть до мелочей, Франческо был корректен и честен.

Спустя три недели Франци перевели в пересыльную тюрьму в Кебанье.

В тот год зима была на редкость лютой, и морозы в феврале достигали порой тридцати градусов.

В пересыльную тюрьму Франци привезли в полдень и сразу же после обеда вывели на работу на мебельную фабрику, поставив к циркулярной пиле. День прошел незаметно, а вечером, вернувшись в камеру, Франци почувствовал усталость. Скинув с себя тюремную куртку, нырнул под два одеяла и сразу же уснул.

Проснулся он среди ночи от лютого холода. Все тело окоченело. И тут он вспомнил, что ведь камеры тут не отапливают. А на дворе тридцатиградусный мороз. Черт знает что! Человек живет в городе с миллионным населением, в условиях современной цивилизации — кругом электричество, кирпичные здания, машины — и замерзает от холода, как бездомная собака. И чувствует себя, как будто оказался один в ледяной пустыне. Ведь так и околеть можно. Может, у них испортился паровой котел? Тогда должен же кто-то распорядиться, чтобы его исправили! Но что для них арестованные? Не беда, если кое-кто из них действительно околеет.

Спрыгнув с нар на пол, Франци натянул на себя грубую тюремную куртку, хотя она была холодная как лед. Франци мысленно скомандовал себе: «Гонвед Бордаш, приседания! Раз-два. Раз-два. Раз-два». Он приседал до тех пор, пока не согрелся.

Сосед Франци, спекулянт валютой, проснулся от шума.

— Что, замерз? Надо было в одежде спать!

Франци, одетый, снова нырнул под одеяло.

Вспомнил Ирен. Отец, когда он еще сидел на гарнизонной гауптвахте, во время одного из свиданий рассказал, что Ирен выздоровела. Полтора месяца пролежала в больнице. Теперь уж не ездит домой на машине, никто ее не провожает.

Когда он теперь сможет увидеть ее? И что с ней будет за это время? Как она сейчас выглядит? Изменилась, наверное. Подурнела. Может быть, она когда-нибудь придет к нему на свидание? Ведь каждый из них сейчас совсем одинок.

Франци вспомнил Мари Юхас. Какая она умная, спокойная! Вот была бы ему образцовая жена. Но Мари сейчас с Тиби Грюном.

Вскоре Франци заснул.

Проснувшись утром, он заметил, что брови его покрылись инеем.

Принесли завтрак. Он был горячий, слава богу. Прошел еще один рабочий день.

Вечером Франци лег спать, послушавшись совета своего соседа: надел на себя всю одежду, какая у него имелась. Постепенно он привык к холоду.

Первое время Франци работал на циркулярной пиле, позже, в середине марта, его перевели в цех, где гнули из дерева детали для мебели. Каждую неделю ему платили два пенге — два пятьдесят, а если дело особенно спорилось, даже три пенге. Половину денег он тратил на питание, прикупая сало к тюремному пайку.

В камере сидели самые различные преступники: спекулянты валютой, укрыватель драгоценностей, мелкий жулик из Сегеда и тип, который любил выдавать себя за политического. Франци с неприязнью слушал, как этот тип разглагольствовал о правых и левых взглядах — в голове у него был настоящий ералаш из самых разнообразных идей. Однако со временем выяснилось, что никаким он политиком не был, что он обычный уголовник, посаженный за хищение.

О том, чтобы сколотить из этих людей коллектив, не приходилось и думать. Главное, чего добивался Франци, — соблюдение элементарного порядка, чтобы арестованные не крали чужого пайка, чужих вещей. Во всем остальном каждый арестованный был предоставлен самому себе.

Наступившая весна влила во Франци новые силы. Он задумался: чем бы заняться, чтобы время здесь не проходило впустую. После работы он запоем читал, книги брал в тюремной библиотеке. Заведовал ею старый священник. От него зависело, кому что читать: он мог дать или не дать ту или иную книгу. Он же был единственным цензором всей переписки заключенных и сам решал: позволить заключенному переписку с родными и друзьями или нет. В воскресные дни по утрам священник читал в тюремной часовне проповеди, и от слушания их увильнуть нельзя было. Старик внимательно следил за тем, кто посещает его проповеди, а кто нет. Франци особенно и не старался их избегать, потому что во время проповеди можно было достать камни для зажигалки, обменять прочитанные книги, от души повеселиться, глядя, как суетится священник, прежде чем взобраться на кафедру. Произнося монотонным голосом заученные фразы, поп постепенно убаюкивал сам себя и засыпал на полуслове. Потом быстро просыпался, испуганно оглядывался по сторонам и без всякой связи с предыдущим продолжал говорить дальше. Бывали случаи, когда он основательно засыпал, прислонившись к стенке кафедры, как пьяный прислоняется к фонарному столбу, чтобы не упасть. Никто не мешал ему спать, будили его обычно в конце заутрени, когда часовня была уже почти совсем пуста.

Пишти Хамош сидел в этой же тюрьме, однако за всю зиму они ни разу не встретились с Франци. Еще на допросах в центральной полиции его сильно били следователи, особенно по ногам. С тех пор он не мог оправиться, кровь плохо циркулировала в ногах. Он ходил сильно хромая, опираясь на палку. Суровая зима чуть совсем не доконала Пишти: он отморозил пальцы на левой ноге, и их пришлось ампутировать. Весной, когда он выздоровел, его тоже направили работать на мебельную фабрику.

Долгое пребывание в тюремной больнице совсем обесцветило лицо Пишти. Он стал молчалив и замкнут. Работа в цехе, где гнули деревянные детали над паром, была ему явно не под силу. Но он работал, как и все. Однажды его поставили на рабочее место рядом с Франци, и они смогли поговорить.

— Слышал я, что с тобой произошло. Вот беда! — произнес Франци.

— Да, нога уже заживать было начала… — как будто неохотно отозвался Пишти.

— Не берег ты себя. А ведь знаешь, что твое здоровье не только тебе самому нужно, но и для всего нашего дела.

— Не стоит оно того, чтобы много говорить о нем… А вот я слышал, ты ходишь в тюремную церковь? Слушаешь проповеди этого старого дурака?

Рядом прошел часовой, и Франци ничего не смог ответить товарищу. Молча продолжал работать.

«Вот тебе и Пишти! — думал он. — Лезет с выговором!» Он даже разозлился на него и, если бы не присутствие часового, послал бы Пишти ко всем чертям. Но он сумел взять себя в руки.

— Я тебе не ординарец, а ты мне не фельдфебель, — заявил он товарищу, как только часовой прошел дальше.

— Брось болтать, — перебил его Пишти. — Скажи лучше — правда это или нет?

— Правда. И для этого у меня есть причины.

— Знаю! На проповеди можно заниматься куплей-продажей, — снова перебил его Пишти. — Но не забывай, что ты политический заключенный, а не какой-то там жулик или мелкий воришка! Ничто не должно заставить тебя ходить в церковь слушать проповеди. Это же оппортунизм! Это наносит вред нашему делу. Борьба продолжается и здесь, в тюрьме. Нельзя забывать об этом.

Франци задумался.

— Пожалуй, ты прав, — согласился он. — Я сделал глупость.

— Хорошо хоть, что понял это. Займись-ка лучше делом. Попроси, чтобы тебе принесли учебник французского языка и словарь, изучи французский язык.

Старый Бордаш достал нужные сыну книги в букинистическом магазине и в первое же свидание передал их ему. И Франци принялся изучать французский. На обложке учебника стояла надпись: «Общество святого Иштвана по изданию учебников для средних школ». И ниже: «Д-р Геза Биркаш. Учебник французского языка для 3-го и 4-го класса женских средних школ».

«Старый Биркаш небось не думал, что по его учебнику будут заниматься политзаключенные», — подумал Франци.

Франци решил познакомиться с введением.