«Ага, — думал Франци, — если представители небольшой нации не будут говорить на иностранном языке, то они просто-напросто не попадут ложкой в собственный рот… Что ж, это понятно».
«Каждый образованный венгр, однако, поступает совершенно правильно, если кроме немецкого языка он будет владеть еще каким-нибудь западноевропейским языком. Среди этих языков следует в первую очередь обратить внимание на французский язык. Богатый, хорошо развитый, приятный на слух французский язык пользуется огромной популярностью во всем мире. Французский язык — это язык дипломатических договоров и международных совещаний, язык, на котором развиваются контакты в области культуры…»
Франци все это показалось достаточно убедительным, чтобы, не теряя времени и не жалея сил, взяться за изучение языка. Да ведь и Пишти Хамош сказал, что интересы партии требуют, чтобы он занялся изучением иностранного языка. Задание пришлось Франци по душе. Он, простой рабочий парень, научится говорить по-французски! Помимо всего прочего, это еще и романтично.
Однако стоило ему вникнуть в первые страницы учебника, как вся эта идея сразу же показалась ему пустой и совершенно нереальной. А главное — никому не нужной. Идет война. И рано или поздно сюда придут русские. Придет Красная Армия. Значит, если уж и изучать иностранный язык, то только русский!
Франци наугад раскрыл книжку. На обеих страницах помещалось по рисунку, изображающему две комнаты: в одной комнате стояли кресла, на полу лежал ковер, стоял рояль, а в углу на подставке красовалась скульптура рыцаря на коне; другая комната представляла собой спальню, в ней над широким ложем нависал балдахин. «Проклятые буржуи! — кипятился Франци, разглядывая картинки. — Дурак я буду, если стану учить эту ерунду…»
Охотнее всего он забросил бы учебник в угол, но боялся, что соседи по камере начнут смеяться над ним. Франци заставил себя читать по буквам. Прочитал целое предложение, в нем ему было понятно только одно-единственное слово — «гранд», он знал, что оно означает что-то большое. Раскрыв словарь, он начал искать другие непонятные ему слова и с огромным трудом сложил предложение: «У нас есть большой пятиэтажный дом».
«Ну и достанется же завтра от меня Хамошу!» — решил Франци.
Однако на следующий день не успел Франци и рта раскрыть, как Хамош сообщил ему, что учить французскому языку его будет Йене Шен. Завтра же приступят прямо в мастерской. Как-никак работают рядом по девять часов, так что найдут время заниматься этим делом. Франци смолчал.
Йене Шен оказался высоким полноватым мужчиной с темными глазами. У него были мягкие длинные черные волосы, которые то и дело спадали на мясистое лицо, щекоча большой нос.
— Бонжур, камарад! — поздоровался он с Франци.
— Я не понимаю. Со мной нужно начинать с самого начала… — ответил Франци.
— Как так не понимаешь! — улыбнулся Йене. — Эти слова знает каждый. Ты их слышал в кино, встречал в книгах. «Бонжур» означает «добрый день», а «камарад» на любой язык переводится как «товарищ». Что же тут непонятного? Я просто поздоровался с тобой. Подожди, и ты научишься.
— Но я не знаю, как эти слова произносить, и вообще ничего не знаю…
— Не беда, камарад. У меня тоже не было французской гувернантки. Я учился в университете, а по ночам ходил на центральный рынок подрабатывать, таскал мешки с овощами. Сколько хороших ребят встретил я среди грузчиков! Как-нибудь расскажу тебе о них. По образованию я адвокат, и вот сам заработал два года. Хамош говорил, что ты тоже сидел в Алаге, только позднее, когда меня там уже не было. Как нужно гнуть эту деталь?..
Франци объяснил. А потом в течение дня Йене терпеливо, как и подобает настоящему педагогу, объяснял Франци материал первого урока, задавал вопросы, учил, как нужно на них отвечать, познакомил с правилами произношения. Франци все слушал, но ничего не понимал.
— Не унывай, друг, — успокаивал его Йене. — Вечером возьмешь в руки книгу — и все станет ясным. Одного не забудь — что для изучения иностранного языка необходимы три вещи: усердие, усердие и усердие. Все время повторять слова, пока они не засядут прочно в голове.
— Это я могу. Я иногда бываю упрямый. Вот только скажи мне, зачем нужно мучиться над французским, если?..
— А затем, дружище, что время даже в тюрьме нельзя растрачивать понапрасну. Для коммунистов тюрьма — это и институт иностранных языков, и курсы по повышению квалификации. Партии нужны образованные люди. А ты хоть еще и не член партии, но уже в какой-то степени принадлежишь партии.
— А русский?..
— Русский язык учат многие, но ведь ты знаешь, что никто не разрешит принести сюда учебник русского языка.
Йене пришлось знакомить Франци с грамматикой не только французского, но и венгерского языка. Чувствовалось, что Йене не впервые выступает в роли преподавателя французского языка.
— Я только тем и утешаю себя, — признался как-то Франци, — что если бездельники-богачи могли выучиться французскому, то я уж и вовсе должен…
— Этим ты себя не утешай. В богатых семьях для детей специально держали гувернанток-француженок и языку обучали с малых лет. Тебе придется потруднее. Ну да ладно, хватит с тебя на сегодня…
В середине июля в дождливый, ветреный день Франци в наручниках отправили в сегедскую тюрьму.
Он попал в камеру, где сидело несколько «левых». Старостой камеры был Дьердь Пилар — преподаватель истории и скульптор. После первого же провала в своей партийной деятельности и последовавшего вслед за этим ареста ему запретили преподавать, и тогда он начал лепить из глины и обжигать небольшие фигурки — кузнецов, грузчиков, женщин-прачек, одним словом, людей труда. Эти фигурки он продавал и кое-как существовал, едва сводя концы с концами. Но лепить на потеху богатым господам ласкающие глаз безделушки — какого-нибудь фокстерьера с перевязанной платочком головой, веселую пастушку в пышной юбке, лихого всадника на разгоряченном коне — он не хотел ни за какие деньги.
Дьердь подолгу разговаривал с Франци, стараясь пробудить в нем интерес к искусству. Он знал немного по-французски и охотно согласился заниматься с Франци языком. Раз в неделю в камере происходили беседы на политические темы. Пилар говорил о политике Народного фронта, проводимой коммунистическими партиями, о необходимости тесного сотрудничества партии со средними слоями населения.
— Сейчас, когда главная цель заключается в разгроме гитлеровского фашизма, нельзя пренебрегать помощью, которую мы можем получить от отдельных аристократов, священников, фабрикантов, настроенных в антигитлеровском духе. Партия не может отказываться от сотрудничества с ними только на том основании, что она передовой отряд пролетариата, — горячо говорил Дьердь.
— Вопрос в том, где мы найдем таких антигитлеровски настроенных буржуа, — перебил Дьердя Франци. — Я вот сколько в тюрьмах сидел, а ни разу не видел, чтобы в камеру вошел избитый в кровь человек, который назвал бы себя каким-нибудь графом Йегеном Бютекфохази…
— Это, конечно, правильно, но жизнь дает нам и другие примеры. Возьмем французское движение Сопротивления. В нем участвуют и священники, и аристократы. О расправе над ними пишут даже в наших газетах.
Это заговорил Пилар, смуглолицый худой мужчина с седой головой, сын священника. Он подумал, уместно ли будет сейчас сослаться на самого себя, на собственный путь?.. Осторожность подсказывала ему, что не следует этого делать. Лучше будет, если он сошлется на другие примеры. Взять хотя бы Эндре, с которым он познакомился в Дебрецене.
— Есть замечательные люди и среди венгерской интеллигенции. Я знаю Эндре Байчи-Жилинского, он из богатой семьи. Еще будучи студентом, он вместе со своим старшим братом был приверженцем крайне левых взглядов. Этот человек — один из трех депутатов, которые голосовали в парламенте против вступления Венгрии в войну. Когда же он потребовал провести тщательное расследование кровавой расправы в Нови Саде, его объявили предателем. Он ясно видит угрозу фашистской опасности и сотрудничает с нами. Он не маневрирует, не ведет двойной игры, а откровенно разделяет интересы Народного фронта. Или взять такой общеизвестный факт. Советский Союз ведет переговоры с Англией и США о создании антигитлеровской коалиции.
