Лаци Мартин часто вспоминал те минуты, когда они с Магдой Ач стояли на площади Дамьянич и смотрели на белые языки пламени, жадно лизавшие упавший на землю истребитель. Они крепко и доверчиво держались за руки, хотя познакомились всего час назад. Когда они стояли в подъезде дома, освещенные линялым светом заката, какой бывает только в конце лета, и Лаци напрашивался на свидание, девушка старалась увильнуть от новой встречи с ним.

— Я еще не знаю, что буду делать вечером… Приходите, может быть, я буду дома… — И, словно желая утешить юношу, добавила: — Приходите, приходите… Я буду дома…

А случилось все быстро и неожиданно. Со стороны улицы Эстергом высоко в небе показался самолет, в кабине которого сидел пилот — знакомый парень Ирен Кечкеш. Сделав мертвую петлю, самолет вдруг врезался в землю. Лаци и Магда вместе со всеми побежали к горящей машине, в суматохе они как-то незаметно и просто взялись за руки, словно были братом и сестрой или давнишними хорошими друзьями.

В тот же самый день германские фашисты напали на Польшу. В газетах замелькали первые заметки о польских городах, подвергшихся варварской бомбардировке, появились противоречивые статейки о ходе военных действий, стали поступать официальные сообщения об успехах германской армии, выдержанные в стиле плохо скрываемого бахвальства, печатались репортажи о страданиях мирного населения, проникнутые явной симпатией к полякам. Все происходило как во время грандиозного шахматного турнира — на ход своего партнера противник отвечал соответствующим контрходом; государства одно за другим объявляли друг другу войну. Вступили в войну Англия и Франция. Военная опасность распространялась все дальше и дальше. Однако все эти события почти не повлияли на привычное течение жизни в Маргитвароше[1], где жил и работал Лаци.

Каждое утро на машиностроительном заводе барона Ачаи начинался обычный рабочий день: оглушительно стучал паровой молот, надрывно визжали шлифовальные станки, с шипением сыпались во все стороны ослепительные искры электросварки, соперничавшие с яркими лучами полуденного солнца; красильщики, недовольно ворча, лезли под брюхо автобусов, чтобы, распластавшись там на спине, удобнее было красить рамы машин. Главный инженер Куншаги, расхаживая по цехам, с подозрением принюхивался и приглядывался, где бы схватить за шиворот какого-нибудь бездельника.

— За работу, ребята, за работу, черт бы вас побрал!..

Возможно, только Шуханг нервничал больше обычного, когда в обеденный перерыв начинался спор о событиях на фронте, да Пети Репце чаще задумывался, когда столяры судачили о том, кому больше выгоден германо-советский пакт о ненападении. Столяры обычно приезжали на завод из Монора, чтобы подработать. Все они состояли друг с другом в близком или далеком родстве, так что придерживались одних и тех же взглядов: политикой, как правило, не занимались и интересовались только заработком. Когда Лаци слышал такие разговоры, он пытался доказывать, что Советский Союз заключил этот договор, исходя лишь из тактических соображений, чтобы выиграть время (это Лаци слышал от Шуханга), а вообще-то, по его мнению, нужно набраться терпения и ждать, когда все кончится. Работа на заводе уже не увлекала, как прежде, и все чаще и чаще Лаци вспоминал о встрече с Магдой, которая врезалась в память сильнее, чем он мог предположить в начале их знакомства.

Ему казалось, что он постоянно чувствует теплую руку Магды и слышит ее голос: «Приходите, приходите. Я буду дома». Каждый день он думал о том, что сегодня обязательно навестит девушку, однако тут же находил тысячу и одну причину, чтобы не делать этого, и все его желания оставались только желаниями.

Пойти к ней специально — значит, нужно прилично одеться… Побриться, вымыться, надеть выходной костюм. Сколько на все это времени уйдет! Дома мать начнет спрашивать: «Что это ты, сынок? Уж не на свидание ли собираешься?» Придется ей все объяснять, а вся семья после этого начнет следить за ним, любопытствовать, что да как. Отец будет читать нотации, уговаривать:

— Успеешь еще, сынок, набегаться за девушками. Мне вот двадцать с гаком было, когда я начал…

Одеться как следует и сходить к Ачам, продолжает думать Лаци. В обычный будний день вечером на улице всегда люди, все обратят внимание, скажут: вот, мол, идет новый ухажер к дочери старого Ача. У всех на виду чувствуешь себя ужасно неловко, будто тебя выставили напоказ. А если окажется, что Магды нет дома и сразу же нужно будет возвращаться обратно — ведь это вполне возможно, — придется пройти под любопытными взглядами жильцов целого дома.

В конце концов Лаци всегда находил какую-нибудь отговорку, чтобы не пойти к Магде: то убеждал себя в том, что сегодня ему нужно забежать в «Мемос»[2], то необходимо прочесть ту или иную книжку, то просто сегодня он очень устал… В результате он оставался дома.

Оставался и злился на собственную нерешительность. Уж как только он ни ругал себя, обзывая и тряпкой, и трусом, который так никогда и не найдет приличной девушки, да и вообще с таким характером ничего дельного в жизни не добьешься.

Дни бежали быстро, незаметно прошла неделя, и наступило воскресенье. Время до обеда Лаци провел в «Мемосе». Дело в том, что старый Рабиц возложил на него работу в библиотеке, и теперь Лаци по воскресеньям выдавал своим коллегам книги для чтения, сам вел записи в абонементах и собирал пени за давно просроченные книги. Он чувствовал, что товарищи полюбили его, прислушиваются к его советам, да и сам он стал больше ценить этих людей с натруженными руками, дорожить их дружбой, не переставал восхищаться их любовью к книге. Лаци хорошо чувствовал себя среди них. Работа в библиотеке не казалась ему нудной обязанностью, хотя каждое воскресенье вплоть до самого обеда ему приходилось сидеть здесь, а иногда и в будние дни вечерами. Известно, ничто не пугает молодежь больше, чем серость и скука, обыденность жизни. И Лаци теперь, выполняя свои несложные общественные обязанности, сам много читая, понял, что может хоть одним глазком заглянуть в будущее. Он стал понимать, что идеи коммунизма очень значительны и что, занимаясь профсоюзной работой, можно почувствовать себя идущим в ногу с жизнью.

Единственное, к чему он никак не мог привыкнуть и что всякий раз приводило его в сильное замешательство, так это грубая прямолинейность, даже жестокость Шуханга, то и дело проявляемые им по отношению к инакомыслящим. Как-то Лаци и Шуханг возвращались с завода домой. Шуханг шел рядом с Лаци, ведя свой велосипед. По дороге они догнали священника, который не торопясь шагал по тротуару. Это был спокойный молодой человек с кротким выражением лица. Лаци знал этого священника еще с того времени, когда ходил на допризывную подготовку. Как-то перед троицей всех допризывников повели в церковь, где этот самый священник прочитал им трогательную проповедь. Говорил о благоговении и внутренней гармонии души… Позднее Лаци пришлось исповедоваться у того же священника, который с большим тактом выслушал его исповедь, не перебивая докучливыми вопросами: как? сколько раз? с кем? — которые обычно только и слышались через решетку исповедальни. Священник наложил на него очень легкое покаяние, и Лаци ушел из церкви с готовностью прийти к нему и в следующий раз. Он мог бы выбрать его своим духовным наставником, спокойно и откровенно довериться ему.

Когда молодые люди поравнялись со священником, Шуханг начал ругаться с явным намерением быть услышанным:

— Черт бы забрал этих святош в грязных рясах!.. В церкви только и делают, что треплются о любви к ближнему, а стоит только человеку не уплатить вовремя церковного налога, как тотчас же присылают на дом судебного исполнителя. Последнюю подушку готовы забрать из-под головы…