Роби выпил коньяк.

— Вот так и бывает, живет человек в семье и не знает, с кем он живет. Отец, мать, каждый день ты с ними, у них свои заботы, у тебя свои. Они любят тебя, ты их, так проходят годы, и вдруг наступает момент, когда выясняется истина. Оказывается, что каждый просто играл свою роль: они — хороших родителей, ты — хорошего сына. Но вот маски спадают, и выясняется, что между этими близкими людьми — пропасть. Не могу забыть, как мать разошлась и начала кричать на отца, что из-за него семья живет в бедности, она никогда не думала, что ей придется жить где-то на окраине Пешта и нюхать рабочий пот, теперь же он хочет, чтобы и сын пошел по этому пути, если разрешает ему жениться на дочке простого каменщика. Отец был бледен, он не кричал, говорил спокойно, но каждое его слово было как удар плеткой. Он говорил, что для матери главное в жизни — это деньги. Это она не дала ему написать книгу, за которую он не раз принимался и которая была для него делом всей его жизни — о деревне, о жизни крестьянства, о его будущем. А мать помешала ему сделать это. Ужасно! Я не выдержал и убежал из дому. Я понял, что вся прошлая жизнь, которой мы жили, была сплошным обманом, и что дома оставаться больше не могу. Зашел в какую-то корчму, напился допьяна первый раз в жизни. На рассвете я вернулся домой, в доме все спали, и я, не раздеваясь, повалился на кровать. Проснулся около полудня, сунул в портфель кое-что из своих вещей и уехал в Дьёр. Здесь у меня есть родственник, через своего знакомого подполковника он устроил меня в армию. Все так быстро произошло. Не успел я опомниться, как фельдфебель уже повел меня на вещевой склад, там мне выдали брюки, китель, сапоги… Вот как все это случилось.

Оба помолчали.

— Ну и как, нравится вам ваша новая жизнь? — тихо спросила Магда.

— Это совсем другая жизнь. Жить как прежде я не мог, нужно было искать что-то новое, и вот я нашел.

— Это же бегство.

— Может быть.

Снова помолчали, каждый думал о своем. Роби был обижен. Ведь она ничего не поняла. Из-за нее он бросил все, уехал из семьи, оставил институт, наплевал на свое будущее. И чтобы доказать матери, что ему не нужна никакая другая «хорошая партия». Другого выхода тогда не было — только один: бежать.

Магда же думала о том, что где-то сейчас идет война, а Роби добровольно надел на себя военную форму. Скоро его произведут в офицеры: вольноопределяющиеся быстро продвигаются по службе. А ее отец ненавидит военных. Да и молодежь тоже их ненавидит. Когда солдаты демобилизуются и приезжают домой, то обычно рассказывают всякие ужасные вещи о жестокости и произволе офицеров. Все офицеры ненавидят коммунистов, все как есть. Знает ли Роби, на что он пошел? Наверное, не знает. Да и она не сможет рассказать ему об этом. Они и раньше с ним ни о чем таком не говорили.

Она посмотрела на него и вспомнила, как он раньше целовал ее…

— А будущее? Вы думали, что с вами будет потом? Возможно, что и Венгрия вступит в эту войну.

— Именно поэтому и не следует думать о будущем.

Где-то недалеко пробил колокол, пробил шесть раз, потом еще раз, потише. Половина, четверть? Колокольный звон испугал Магду. В Будапеште нигде поблизости от их дома не было церкви, и ей не приходилось слышать так близко колокольный звон. Чужой город, чужие люди в этих старых домах за занавешенными окнами. И чужой Роби. Хорошо бы сейчас оказаться в родном городе, у себя дома.

— Мне пора идти.

Роби расплатился с официанткой и был обижен, когда Магда попыталась заплатить за какао сама.

Как он ждал этой встречи, как желал ее! Думал, что они проведут вместе весь день и весь вечер, поговорят о будущем. И ничего не получилось.

Они шли к станции через безмолвный парк. Ветер шумел в деревьях и бросал им в лицо золото осенней листвы. От земли шел терпкий запах гниющих листьев. Магда шла тихая, задумчивая. Роби обнял ее, прижал к себе, начал исступленно целовать, повлек на ближайшую скамью. Девушка начала вырываться, а он не отпускал ее. Она высвободила одну руку и со злостью ударила его по щеке. Он отпустил ее.

Как она смела?.. Что ему теперь делать? Резко повернуться и молча уйти. Вместо этого он достал сигарету, закурил. Первая девушка, которая вот так оскорбила его. И вдруг он почувствовал, что его гнев уходит. А она, гордая и сильная, его Магда, и достойна уважения. Недаром, видно, и отцу она поправилась.

Когда они пришли на вокзал, до прибытия поезда оставалось несколько минут. Роби смотрел на Магду и чувствовал, что сейчас он потеряет ее навсегда.

— Простите меня, — тихо и устало проговорил он. — Я просто потерял контроль над собой… Времени у нас совсем мало. Но мне бы хотелось, чтобы вы мне сейчас поверили. Я прошу вашей руки. Я сделаю все, что хотите. Демобилизуюсь, получу на это разрешение, поступлю работать. Если захотите, останусь военным. Но только ответьте мне здесь, сейчас.

Магда медленно покачала головой, словно говоря «нет».

— Подумайте, Магда. Ведь вы же видите, что мы никак не можем освободиться друг от друга. Не лучше ли прекратить эти мученья. Я… уверен в том, что мы оба будем счастливы. Вы замечательная девушка… Да и я не последний мерзавец.

Стуча колесами, приближался поезд. Мимо промчался паровоз, обдав их копотью и дымом.

— Я чувствую, что сейчас, — продолжал Роби, — или никогда. Скажите «да», а детали обсудим потом. Никогда еще я не чувствовал ни к кому такого… Если мы сейчас расстанемся навсегда, может случиться, что испортим себе всю жизнь. Магдушка, милая…

А она стояла и думала о том, что это невозможно…

Раздались свистки кондукторов. Магда поднялась на ступеньки вагона. Поезд тронулся. Роби шел рядом, не спуская глаз с девушки, шел по платформе. Постепенно он стал отставать, и вскоре его поглотила темнота.

Магда уселась в пустой угол вагона и безутешно зарыдала, потом тяжелый перестук колес начал успокаивать, укачивать ее.

Осень принесла вязальной мастерской Хайагоша много новых заказов. И хотя запас шерсти постепенно уменьшался, а немецкое искусственное волокно все больше вытесняло хлопчатобумажную пряжу, громадные вязальные машины работали с раннего утра до поздней ночи. Магда работала так много, что под вечер болели плечи, руки казались налитыми свинцом. Домой она шла, с трудом переставляя ноги, словно целый день лазила по горам. Однако она не роптала и не жаловалась: разве плохо иметь лишние деньги? Эту осеннюю горячку она принимала как нечто само собой разумеющееся: такая уж у нее специальность. А летом вот работы было совсем мало, но и тогда Хайагош платил ей зарплату полностью, не послал ее «отдыхать», как обычно поступали другие хозяева-текстильщики со своими работницами, когда начинался застой.

В дни, когда работы было завал, Хайагош не щадил даже самого себя, не отходил от машин. Свет ламп, когда он с сатанинской ловкостью вдевал нить в крохотный глазок, освещал его лысину, его упрямое жирное лицо, а его юркие, словно обрубленные, пальцы действовали, как у хорошего хирурга. Работал он с выносливостью бульдога, а стоило ему только заметить, что работницы устали, как он тотчас же находил какую-нибудь шутку. Во время короткого перерыва на ужин принимался петь или, заглушая шум машин, рассказывал какую-нибудь забавную историю.

— Я и сам не пойму, — часто говорил он, — что я за начальник? Опора буржуазии… И меня тоже будут низвергать? Я же пролетарий! И сам вот работаю здесь, чтобы было чем заплатить вам сверхурочные. Ну что ж, давайте, голубушки, поработаем как следует этот сезон, а то не пришлось бы прикрыть мастерскую.

Деньги, которые Магда получала за сверхурочную работу, она не отдавала дома.

После нескольких недель тяжелой и напряженной работы ей захотелось хоть немножко развлечься. Всю последнюю неделю шел дождь. В воскресенье утром было ветрено, из-за туч, разорванных ветром, выглянуло солнце. «Куда бы пойти?» — думала Магда. Идти к знакомым ребятам не хотелось. Роби последнее время совсем не давал о себе знать. Лаци Мартин как в воду канул.