Вскоре Франци обратил внимание на высокого блондина с худым лицом, который не присоединился ни к одной из групп и не принимал участия ни в каких «шуточках». Его почему-то никто не трогал, как и Франци.

— Вы давно здесь? — спросил Франци мужчину, подойдя к нему.

— Уже два месяца.

— Политический?

— Да.

— Тогда здравствуйте, — поздоровался Франци и назвал себя.

Мужчина оказался Мате Керчаи из Зугло, он состоял членом социал-демократической партии, работал в Зугло, там и был арестован. С тех пор Франци и Мате днем и ночью держались вместе. Тюремная жизнь стала легче.

Каждый день прибывали новые арестованные, камера была до отказа забита людьми.

По ночам новичков вызывали к «прокурору».

Однажды в камеру привели щегольски одетого мужчину. Оказалось, это сутенер. В первую же ночь его подвергли «обработке».

— Арестованный Йене Синчак, доложить о себе!

Синчак вскочил:

— Кому доложить?

Свои люди, выспросив заранее как следует новичка, уже доложили о нем все подробности «прокурору». Теперь тот решил покуражиться:

— Проиграл в карты денежки любовницы? Так? А потом пошел к другой, избил ее и обобрал?

— Так точно!

— Сколько у тебя денег с собой?

Синчак молчал.

— У нас здесь не должно быть секретов друг от друга. А то, сам знаешь, что бывает.

— Три сотенных.

— Гм… как ты посмел украсть вчера вечером чужую пайку хлеба?

— Есть хотелось, господин прокурор.

Синчаку и в голову не пришло, что эту пайку картежные шулера ему специально подсунули под нос.

— Ну что ж, сынок, справедливости ради, надо тебя наказать, а? Придется тебе громко поцеловать три раза зад у старосты камеры. Понял?

— Так точно, господин прокурор.

— Тогда иди и выполняй. Кругом, пять шагов вперед, потом налево.

Несчастный, дрожа от страха, пошел по камере.

— Теперь наклонись!.. — послышался приказ «прокурора».

Перед Синчаком стоял староста со спущенными штанами. Послушно запечатлев на его заднице три громких поцелуя, Синчак поплелся на свое место.

Камера надрывалась от хохота.

На следующий день староста камеры приказал провести кампанию по борьбе с насекомыми. Все разделись догола. Сосед Синчака в этот момент показывал ему новый карточный трюк, подбивал, чтобы тот сам попробовал повторить. Синчак, сложив свою одежду рядышком, потянулся за картами. Его длинные подвижные пальцы искусно тасовали карты, окружающие подбадривали его.

— У тебя уже неплохо получается!

Вдруг Синчак хватился трусов. Сердце учащенно забилось. Где же они? Ведь в них зашиты его сотенные. Ах, вот они. Он с облегчением вздохнул.

Закончив с картами, Синчак начал искать насекомых в одежде. Начал с трусов. Что же это? Место, где были зашиты деньги, разрезано бритвой. Деньги исчезли.

Он подскочил к старосте камеры, размахивая перед его носом своими трусами:

— Украли! Меня обокрали! — кричал он. — Отдайте мне мои деньги!..

— Кто украл? — холодно спросил староста.

— Вот эти картежники! Кто же еще!

Один из картежников подошел к Синчаку:

— Заткнись! Тебя уму-разуму учат, редкие трюки показывают, а ты вместо благодарности напраслину на людей возводишь?

— Воры вы! Грабители! Грязная банда! — не унимался Синчак.

Шулер не спеша развернулся и ударил Синчака по губам. Тот мигом замолчал и поплелся на свое место, вытирая кровь с лица.

После обеда Синчак подсел к Франци.

— Покурить есть? — вежливым голосом спросил он. — Вы, я вижу, не такие, как эти бандиты.

— Нет, не курю. Попал в тюрьму — и бросил.

На следующий день Синчак выменял за свой модный плащ три котелка гороха. За неделю он распродал все свои вещи.

Староста камеры, матерый жулик, оставил все-таки в покое Франци и Мате Керчаи. Иногда он даже подсаживался к ним и заводил разговор.

— Собственно говоря, — заявил он однажды, — между нами нет особой разницы. Только у вас другие методы, чем у нас. Вы хотите свергнуть капитализм, агитируете, проводите разные собрания, а я по-тихому, так, чтобы не поднимать лишнего шума, лишаю буржуев их денег и драгоценностей. Вот мы, сынок, и идем одним путем.

Франци внимательно посмотрел на морщинистое, хитрое лицо старого жулика и ответил:

— Только мы, папаша, не собираемся класть отторгнутое в свой карман. Вот тебе и разница.

Староста засмеялся:

— Вот вы боретесь за лучшую жизнь. В девятнадцатом году я носил винтовку на плече. С удовольствием бил господ. Потом вижу, все снова стало по-старому, опять господа наверху. Когда ты состаришься, то поймешь, сынок, что хорошо пожить хочется в этой жизни, а не в каком-то там далеком будущем.

Оказалось, что этот староста не просто жулик, а жулик со своей философией. Недаром «прокурор» в камере действовал по его указаниям.

Однажды в камеру ввели рыжеволосого молодого еврея в очках, стеклодува из Шальготарьяна. Арестовали его по подозрению в шпионаже, однако никаких улик против него не было. Позже признали его невиновным, но на всякий случай все же приговорили к шестимесячному тюремному заключению.

«Прокурору» удалось выведать у парня, какие мелочи он иногда таскал с завода, а за чистосердечное признание он «даровал» ему «свободу».

— Утром сложишь свою раскладушку — и марш в дежурку. Там скажешь, что тебя освободили. Сошлешься на меня, — заявил он.

Во время утренней уборки дверь камеры обычно оставалась открытой, так что можно было выйти в коридор. Попрощавшись со всеми, рыжеволосый парень, взвалив на плечи свою раскладушку, со счастливым выражением лица направился в коридор. Однако далеко уйти ему было не суждено: дежурный по коридору — полицейский отвесил парню несколько оплеух и грубо водворил его в камеру, приказав, чтобы он больше не высовывался из нее.

В углу у окна группой расположились «железногвардейцы»[12]. Большинство из них говорили только по-румынски, исключение составляли несколько парней из Трансильвании, которые понимали и по-венгерски. Все они перебежали в Венгрию, надеясь, что здешние власти встретят их с распростертыми объятиями. Однако сразу же после перехода границы они попали в руки контрразведки, которая работала по принципу: лучше засадить за решетку сотню ни в чем не повинных людей, чем дать возможность ускользнуть хоть одному преступнику.

По вечерам Франци и Мате присоединялись к их группе, так как с жуликами и хулиганами найти общий язык было затруднительно. Переводчиками в разговоре с «железногвардейцами» служили трансильванские парни. Скоро выяснилось, что все эти парни — горячие головы. Теперь они ненавидели не только Антонеску, но и Хорти.

— Мы думали, раз мы венгры, нас здесь встретят как родных, а нас — за решетку… — возмущались они.

Они ненавидели Хорти, однако никак не удавалось вбить им в голову, что «железная гвардия» — защитница румынского крупного капитала. Парни объявили голодовку. Девять дней они ничего не ели, и их забрали в тюремную больницу.

На второй неделе, в воскресенье, Франци вызвали из камеры и объявили, что к нему на свидание пришел отец. Вот чего Франци не ожидал. Отец его уже много лет сидел в тюрьме после кровавой семейной драмы. Теперь он увидит его…

Франци с трудом узнал отца: голова наголо острижена, лицо одутловатое, неестественно белое, в глазах безразличие ко всему на свете.

— Здравствуй, отец. Значит, теперь уже все позади?

— Да.

— А у меня, вот видишь, еще впереди…

— Подожди, и тебя выпустят. Береги только здоровье, смотри легкие не застуди.

Старик вручил сыну передачу. Все, что он принес, можно было съесть во время свидания. (Согласно приказу вносить передачу в камеру строго воспрещалось.) Тут было хорошо проваренное куриное мясо, мягкие булочки и чай с ромом в термосе. Франци торопливо ел.

Он глядел на отца, и в памяти всплывала та страшная ночь, когда отец задушил его мать… Он считал дни, когда, наконец, отца выпустят из тюрьмы, он так ждал его… И вот дождался. Наверное, отец уже ничего хорошего от жизни не ждет. Мать Франци не любил вспоминать. Главная его память в детстве — это отец. А для отца мать была самым дорогим существом на свете. Всю жизнь отец мучился с ней и любил ее. Это Франци знал. А мать к отцу относилась плохо, играла с ним.