Так же играла с Франци Ирен Кечкеш.

Такое сравнение впервые пришло ему в голову. Собственная обида так сильно захлестнула его, что сейчас трагедия родного отца показалась ему вдруг какой-то далекой и чужой. А ведь это несправедливо. Что значит его беда по сравнению с той, которая выпала на долю его родителей, свела мать в могилу, а отца бросила за тюремную решетку.

Время свидания пролетело быстро.

— Работаешь, отец?

— По специальности уже не могу. Пробовал один раз крышу крыть — голова закружилась, чуть было не свалился вниз. Раньше такого не было.

— Не для тебя эта работа. Оставь ее молодым. А где ты сейчас устроился?

— На складе лесоматериалов у Оноди-Кенереша. Не знаешь такого? Только начал дело. Ну ладно. Приду скоро опять.

— Хорошо, отец, приходи. Буду ждать.

Радостно стало на душе у Франци. После стольких лет одиночества у него снова есть дом, семья.

На следующее свидание отец пришел не один, а вместе с Мари Юхас. Она тоже принесла передачу: кусок сала и копченой колбасы. Он обрадовался девушке и забросал ее вопросами о ребятах и работе. Старый Бордаш был недоволен, что сын много разговаривает и так мало ест.

После этого свидания образ Мари неотступно преследовал Франци. Он вспоминал ее добрые, ласковые глаза, гладко зачесанные назад волосы. Ему нестерпимо захотелось увидеть ее. Хоть бы она пришла еще раз! Придет или не придет? Если придет, он не станет скрывать своей радости и прямо ей скажет, как он ждал ее.

Она пришла. Отец в этот раз немного опоздал, и на несколько минут Франци и Мари остались в комнате одни. Не теряя ни минуты, Франци заговорил:

— Послушай, Мари. У меня сейчас уйма свободного времени, и я много думаю обо всем. И о тебе я много думал. О тебе и о себе. Понимаешь?

— Нет, Франци.

— Ты мне очень нравишься. Может, выйдешь за меня замуж, когда я отсюда выйду?

Мари серьезно посмотрела на Франци и тихо сказала:

— Ты опоздал, Франци. Я люблю Тиби Грюна.

Оба замолчали.

В этот момент в комнату для свиданий вошел старый Бордаш. Он никак не мог понять, почему на этот раз сын даже не притронулся к еде.

Франци не был чересчур чувствительной натурой, однако тяжело перенес этот удар.

И все из-за Ирен! Совсем потерял голову из-за нее. Никого, кроме нее, не замечал. А она просто играла с ним. Для нее дороже всего была летная форма и нашивка золотого орла на груди фельдфебеля. Сейчас у нее опять новый ухажер. Какой-то богач с машиной. Ведь он же бросит ее, как только она ему надоест.

А он, дурак, годами жил рядом с Мари, видел, какая она милая и порядочная. У нее тогда не было никаких парней. А он только и думал об этой Ирен. И на руке выколол: «Люблю Ирен».

А сейчас у Мари этот Тиби Грюн. Вот не везет! У Франци было такое чувство, как будто его обокрали. Лежал у него в кармане золотой самородок, и вдруг его вытащили, и не кто-нибудь другой, а Тиби Грюн. Правда, Тиби порядочный парень, развитой. Зато некрасивый. В довершение всего приказ о евреях. Нелегко же им будет обоим.

Сначала у него отняли Ирен, а теперь Мари.

Ну ладно, сам это заслужил. Жил, как крот под землей, ничего не замечая вокруг. Теперь будет наука… А все-таки она прелесть, эта Мари. Вот счастливец Тиби Грюн! А может, еще не все потеряно? Жизнь длинна, и может случиться всякое… Поживем — увидим…

Старый Бордаш нашел неплохое место — на складе лесоматериалов у Оноди-Кенереша. Хозяин казался ему порядочным человеком, точно платил жалованье, а иногда даже давал несколько пенге сверх жалованья. Он не перегружал старика, ослабшего в заключении. Иной раз сам помогал сгружать и носить тяжеленные бревна.

Ференц Оноди-Кенереш хорошо относился к старику Бордашу. «Ничего, он здесь у меня постепенно окрепнет», — думал он. Ему нисколько не мешало, что Бордаш — убийца собственной жены; он знал, что в этой жизни всякое может случиться, что каждый несет свой крест.

Они хорошо сработались друг с другом.

Когда в полдень в ворота склада на велосипеде въезжала жена хозяина Илонка, бренча раскачивающимся на руле бидоном с супом, дядюшка Бордаш уходил за штабеля досок, чтобы никто не подумал, что он разевает рот на чужой кусок. Но хозяин подзывал его и чем-нибудь угощал. После обеда, когда Илонка уезжала домой, они садились возле конторки в тени громадной акации. Конец склада выходил к Дунаю, отсюда можно было видеть Чепель, а за ним, еще дальше, купающиеся в солнечных лучах синеющие Будайские горы. Бордаш посасывал свою самокрутку, а его хозяин молча смотрел куда-то вдаль. А порой хозяин становился разговорчивым:

— Не было бы здесь никаких бед, дядюшка Бордаш, если бы не эта проклятая война. А сейчас разве можно что-то планировать на будущее? Повестки с призывного пункта так и летят одна за другой, скоро и до моего возраста доберутся. А что будет, если меня тоже заберут в армию? Бедная жена останется одна-одинешенька, и на нее лягут все деловые заботы. А разве это женское дело — возиться на складе?

Дядюшка Бордаш согласно кивал головой.

А хозяин продолжал:

— Конечно, интересы родины — это само собой… И тут в политику лучше не вдаваться. Простым людям политика ни к чему. Я не раз видел, к чему приводило, если человек слишком распускал язык. Отец мой, которого я очень уважаю, тоже прожил бы дольше, если бы умел держать язык за зубами. Сейчас он был бы самостоятельным мастером, имел бы свое дело. В девятнадцатом году он вел себя беспокойно, да и позже любил поговорить. А зачем? Кому это нужно? Я сам был рабочим. Этот склад достался мне нелегко, немало я попотел, пока заполучил его. И я понимаю рабочего человека. Самое главное для него — накормить семью, насытить голодных ребятишек. Конечно, родина — святое дело. Кто говорит? У каждого человека есть обязанности перед родиной…

Франц Оноди-Кенереш любил иногда поговорить. Обычно он давал волю своему красноречию в какой-нибудь корчме, выбрав приятных собутыльников. Те охотно слушали его и еще более охотно пили, когда он угощал их.

Теперь он все чаще изливал душу здесь, на складе, среди штабелей досок, пахнущих смолой, а дядюшка Бордаш молча его слушал.

Около шести часов вечера, незадолго до закрытия склада, в воротах снова появлялся велосипед Илонки. Молодая женщина помогала мужу снимать кассу, закрывать склад, а потом супруги вместе направлялись домой. Ференц знал, что Илонка не любит, когда он после работы сворачивает в какую-нибудь корчму, поэтому она и сопровождает его. Лучшей жены, чем Илонка, Ференц и желать не мог: и чистоплотная, и практичная, и готовить умеет превосходно. К тому же — он отдавал себе в этом отчет — все ее приданое было вложено в этот склад.

Дома Илонка быстро накрывала на стол ужинать. На столе пиво, пей на здоровье. А о вине или палинке и не заикайся. «Зря все-таки я женился… Был свободный человек. Пил что хотел. А сейчас? Эх, выпить бы!..» — такие крамольные мысли приходили иногда Ференцу в голову.

По воскресеньям они с женой ходили на обед к теще, тетушке Энекеш, и та не упускала случая рассказать страшную историю о каком-нибудь пьянице. Дядюшка Энекеш, с головой, гладкой, как биллиардный шар, и с огромными, как у слона, ушами, молча кивал головой и с улыбкой безгрешного в этом отношении человека ел свой молочный суп.

Постепенно Ференц привык к семейной жизни. У Илонки девичьи годы прошли довольно бесцветно, кавалеров у нее совсем не было, и теперь любовь к мужу захлестнула ее. Особенно она любила, когда у Ференца было веселое настроение и он шутил с ней, рассказывал смешные истории из своего детства или байки, которые слышал от деда. В такие минуты Илонка чувствовала себя совершенно счастливой, была с мужем нежной и ласковой, и Ференцу нравилось это.

Тетушка Мартин радовалась переменам, происшедшим в жизни сына. Она помнила, сколько горя принесла ей пагубная страсть мужа к спиртному. Ференц унаследовал эту страсть от своего папаши. Какие только сумасбродства не выкидывал он раньше! Прошлой весной пропил все деньги, какие были у него в кармане, а потом и одежду и, оставшись в одних трусах, лег белым днем на виду у всего честного народа в кювет у железнодорожной насыпи.