Радаи, старший сержант и Ференц мчались в грузовике по дороге в Шубное. В кабине водителя не было стекол: их недавно выбило взрывной волной, а вставить так и не успели. Все трое сидели в кабине. Машина шла на предельной скорости, и холодный ветер больно сек лицо. Две недели назад, когда командование вдруг неизвестно почему решило, что участку фронта, на котором находятся венгерские войска, никакая опасность не угрожает, склад горючего был переведен в Шубное. Теперь туда нужно было попасть во что бы то ни стало. Радаи решил перевезти бензин в батальон, чтобы иметь его под рукой.

Паническое бегство комбата красноречивее всего говорило о положении, в котором они оказались. Кертес, сидевший за баранкой, заметил:

— Помнишь, Оноди-Кенереш, тот случай, когда комбат бросил нас на произвол судьбы и уехал пьянствовать в Первомайск? Сейчас в самый раз спеть песенку о Вилли.

— Верно! — согласился Ференц. — Куда он бросился на сей раз?

Радаи молчал. Он думал о том, что отпуска ему не видать теперь как своих ушей. И было такое предчувствие, что даже ремонтной мастерской он уже больше не увидит. Если повезет, они попадут в Шубное, но только вот удастся ли им оттуда выбраться? Как бы там ни было, нужно постараться, хотя русские в любой момент могут отрезать дорогу. Радаи было жаль покидать мастерскую, солдат, к которым привык, жаль было оставлять их одних. Но что делать? Приказ старшего лейтенанта нужно выполнять: перевезти горючее, а потом оставить колхозную усадьбу. Дальнейшие указания Радаи должен был получить позже. Приказ приказом, а что он почти невыполним, выяснилось только сейчас, когда артиллерийские разрывы грохотали совсем близко.

И хотя Радаи было жаль оставленных в мастерской солдат, в то же время где-то в глубине души теплилась мысль: а не спасется ли он таким образом, вот на этом грузовике?

Ехали они со скоростью двадцать — двадцать пять километров в час: плохо тянул недавно отремонтированный мотор, да и дорога вся обледенела, не говоря уж о бесконечных выбоинах и воронках. Но даже при такой скорости ледяной ветер пронизывал их до костей, не помогали ни поднятые воротники шинелей, ни шапки, нахлобученные на лоб и уши. Всем троим казалось, что они примерзли к сиденью.

Добравшись до Шубного, они тотчас же поняли, что ни о какой перевозке горючего не может быть и речи. Все начальство выехало из Шубного еще ночью. Улицы были забиты отходящими воинскими подразделениями, которыми за отсутствием офицеров командовали унтер-офицеры; они как могли пытались пресечь панику и навести хоть какой-нибудь порядок среди солдат.

Это столпотворение поразило Радаи. Прибыв из Острогорска, проехав по заброшенным полевым дорогам, расчищенным от снега местными жителями, они вдруг оказались здесь, среди отступающих частей, среди дьявольской неразберихи.

С трудом подъехали к зданию комендатуры. В глубине двора солдаты, руководимые фельдфебелем, выносили из вещевого склада и грузили на автомашины зимнее обмундирование: длинные меховые шубы, — видимо, для часовых, меховые сапоги, меховые шапки, шерстяные свитеры, теплое нижнее белье, короче говоря, вещи, предназначенные для солдат-фронтовиков, но они — неизвестно по каким причинам — никогда не получали этих вещей и мерзли в своем легком обмундировании. Даже сейчас, когда войска отступали, никто из солдат не мог взять себе что-нибудь из теплых вещей, так как склад тщательно охранялся отделением горных стрелков.

Радаи вдруг словно осенило, и он приказал подогнать машину к самому складу, где шла погрузка. Могло показаться, что он действовал по чьему-то приказу. Вместе со старшим сержантом и Оноди-Кенерешем они стали грузить на машину теплые вещи. Прапорщик видел, что порядка здесь больше не будет, и решил, вернувшись в батальон, одеть своих людей в теплое, а потом уже начать отход. Несмотря на общую сумятицу и неразбериху, он упрямо верил в то, что ему удастся вывести своих людей из окружения.

Ему далеко не все было ясно. Однажды он был очевидцем того, как противник ловко взломал их оборону, но сейчас он никак не мог сообразить, как венгерские части могли так быстро откатиться назад, если русские прорвали их оборону. Когда же русские перешли в контрнаступление? На рассвете? Или, может быть, ночью? Неужели их нигде нельзя остановить? Что же случилось здесь?

Радаи остановил какого-то прапорщика (с равным по званию, по крайней мере, можно попросту поговорить) и спросил, откуда они двигаются.

Это был молодой парнишка, у которого вместо усов пробивался рыжий пушок, а на носу сидели очки в золотой оправе. Изъяснялся он с трудом, был в явном замешательстве и все время следил глазами за своим взводом, от которого боялся отстать.

— Какое сегодня число? Я никак не могу вспомнить… — пробормотал парнишка.

— Четырнадцатое января, — ответил Радаи.

— Ах да, четырнадцатое!.. Русские перешли в контрнаступление двенадцатого утром, вернее, в половине одиннадцатого. Это-то я крепко запомнил…

— Что ты мелешь? — удивился Радаи. — Два дня назад?

— Боже мой, ты еще удивляешься!.. Мне кажется, что это было две недели назад! Я из тридцать пятого венгерского пехотного полка. А видишь, сколько нас от полка осталось?.. Все, кому удалось прорваться… Ну ладно, я побегу, а то отстану от своих…

И, помахав рукой, прапорщик, прихрамывая, побежал за взводом.

Радаи сразу бросило в жар. Два дня вокруг идут бои, а их только сегодня поставили об этом в известность! Все эти солдаты отступают от Урива, а ведь до него ни много ни мало километров сорок — пятьдесят будет.

— Теперь мы куда двинемся, господин прапорщик? — спросил Кертес.

— Обратно, к своим.

— Это вы серьезно, господин прапорщик? — остолбенел унтер-офицер. — Все бегут в тыл, а мы на передовую?..

Кертес не нравился Радаи, хотя особых оснований для этого не было. Этот худощавый унтер с холодными голубыми глазами отличался самоуверенностью и заносчивостью, хотя и старался безупречно выполнять приказы начальства.

— Я сказал, что мы возвращаемся в батальон за ребятами! — повторил Радаи.

— Но, господин прапорщик, может быть, все-таки ехать туда, куда едут все, на запад или на северо-запад?.. Ребята наши не такие уж бестолковые, разберутся, куда им идти. А нам не стоит рисковать жизнью только ради того, чтобы полюбоваться пустыми мастерскими.

— Садитесь за баранку — и поехали!

Оноди-Кенереш, чтобы не так болело ухо, повязал голову шерстяным шарфом, а сверху надел шапку, но и это не помогало. Ему казалось, что ухо его где-то внутри рвется на части.

— Не мое это дело — вмешиваться в ваши дела, господин прапорщик, — продолжал Кертес, — но я тут встретил одного своего знакомого, и он сказал, что русские прорвали фронт и в другом месте. Так что мы попали в клещи.

— Нам необходимо ехать к Острогорску! — решительно заявил Радаи, садясь в кабину.

Кертес сел за баранку, а Оноди-Кенереш правее прапорщика. Унтер-офицер прибавил газу, и они выехали из деревни, двигаясь навстречу потоку немецких и венгерских подразделений, отходивших на запад.

— Что-то случилось с машиной, господин прапорщик, — заявил унтер-офицер, когда они выехали на пустынную полевую дорогу. — Мотор плохо тянет…

— Значит, он не будет тянуть и в том случае, если мы повернем на запад, — заметил Радаи.

Унтер затормозил и остановил машину.

— Послушайте, господин прапорщик! — повернулся Кертес к Радаи. — Мне мои товарищи дороги не меньше, чем вам, и совесть у меня тоже есть. И ваши шуточки тут неуместны! — Кертес разозлился не на шутку, голос его дрожал.

Но Радаи это не рассердило, наоборот, даже понравилось.

— У меня не было никакого желания обидеть вас, Кертес, — сказал он.

Унтер-офицер, казалось, успокоился, запустил мотор, и они поехали дальше.

— Зажигание барахлит, — заметил Кертес вскоре.

Мотор действительно работал неровно, в выхлопной трубе то и дело раздавался громкий треск.

Кертес остановил машину и, выпрыгнув из кабины, заглянул под колеса. Потом сказал: