— Знаете, господин Оноди-Кенереш, я на вашем месте не поехал бы в таком состоянии. Можно получить осложнение… Да и какая польза на фронте от больного человека!
Но Ференц помнил: он дал слово Радаи, что вернется вовремя, никаких происшествий с ним не случится. Товарищи ждут его возвращения, и он не может обмануть их. И еще он обещал господину прапорщику навестить его отца.
В семье военного врача Радаи Ференца встретили очень приветливо, не отпускали до позднего вечера, и он все рассказывал о своем командире и о фронте вообще. Старики передали ему для сына всевозможного печенья, теплых вещей и письмо. Все это Ференц тщательно упаковал, чтобы в целости и сохранности довезти до места.
Двадцать четвертого декабря, на пороге рождества, Ференц снова оказался на Восточном вокзале. Его провожал Лаци.
— Напрасно ты еще не остался. И зачем туда спешить? — произнес Лаци, когда они стояли около поезда на огромной застекленной платформе. — Ведь не нужна нам эта война, не нужна она ни тебе, ни мне.
— Что об этом говорить! От судьбы никуда не уйдешь. Присматривай тут, пожалуйста, за Илонкой, чтобы она не чувствовала себя одинокой.
Подождав, пока поезд скроется вдали, Лаци медленно пошел домой. Ему было жаль Ференца. К тому же брат уезжал на фронт больным. Что такое «дом», о котором он говорил? «Дом» в этой войне?
А Ференц тем временем, сидя у вагонного окошка, смотрел в темноту ночи, освещаемую порой снопом летящих от паровоза искр. Голова у него гудела, а в ухе стреляло. И все-таки не ехать было нельзя.
Он думал о своем родном отце, которого никогда не видел: отец погиб где-то в далекой России. Потом вспомнил Илонку. Даже на вокзал проводить его не пошла. Ференц чувствовал, вернее, уже определенно знал, что она вычеркнула его из своей жизни, и ему казалось это несправедливым. Если бы он знал, до какой беды доведут его эти письма к Саркане!..
Прошли две недели отпуска. Две недели Ференц крепился, а теперь, оставшись один, вдруг сдал. Прижавшись носом к стеклу, он смотрел в темноту и тихо, беззвучно плакал.
Двадцать девятого декабря к вечеру Ференц добрался до ремонтной мастерской. Доложив командиру о своем прибытии, он передал Радаи подарки, присланные родителями, и рассказал о том, что делается дома. Заметив, в каком состоянии Ференц вернулся, Радаи сразу же сам повел его в батальонный медпункт, где его осмотрел врач лейтенант.
— Дурак ты, брат, что дома не отлежался. Дело может кончиться воспалением мозговой оболочки, и околеешь ты здесь как пес. Что с тобой делать? Отправить в Киев, в госпиталь? Положу пока здесь, в наш лазарет. — Он передал Ференца санитару, который проводил больного в лазарет.
— Не читал новый приказ? — возбужденно спросил доктор Радаи. — Сегодня утром получили. Сходи в штаб, прочти. Очень любопытный документ.
В штабе дежурный офицер подал Радаи лист бумаги, на котором на машинке был напечатан следующий текст:
СРОЧНО!
Нач. генштаба. 1942.
Содержание: Об удержании оборонительных позиций.
Практика ведения боевых действий войск за последние недели свидетельствует о том, что упорное удержание оборонительных позиций, в особенности в случае прорыва на том или ином участке фронта частей противника, является совершенно необходимой, создает предпосылки для успешных действий на всем фронте. Упорное удержание — до последнего солдата — любого оборонительного пункта, даже в условиях окружения и потери связи с соседними частями, связывает и отвлекает силы противника, препятствуя ему расширить имеющийся успех, дает возможность командованию правильно использовать свежие резервы, которые могут в короткий срок восстановить положение. В случае же оставления воинскими частями вверенных им участков теряется эффект всей зимней кампании. Они оставляют уже построенные и оборудованные позиции, теряют много боевой техники, вооружения, боеприпасов и продовольствия. Прорыв противника на том или ином участке фронта в таких случаях может быть расширен, а это в значительной степени осложнит восстановление первоначального положения и даже — что особенно опасно, если учесть равнинный характер местности, — может привести к полному уничтожению живой силы и техники. Учитывая вышеизложенное, верховное главнокомандование приказывает частям и подразделениям упорно удерживать собственные позиции и опорные пункты. Всякое отступление категорически запрещается. Отхода назад быть не может, у нас один путь — только вперед. Каждый гонвед должен проникнуться сознанием того, что от упорного удержания того места, куда он поставлен, зависит искоренение большевистской опасности и ее удаление от границ родины, счастливое будущее страны. Всем частям и подразделениям до последнего солдата удерживать вверенные им участки! Германское командование со своей стороны обещало усилить позиции венгерских войск.
Генерал-полковник СОМБАТХЕЙИ.
Радаи несколько раз прочитал приказ, под которым стояла подпись начальника генерального штаба венгерской армии. Останавливался на некоторых тяжеловесных фразах, сформулированных скорее по-немецки, чем по-венгерски: «Упорное удержание — до последнего солдата — любого оборонительного пункта, даже в условиях окружения и потери связи с соседними частями…»
До последнего солдата…
Только сейчас до сознания Радаи дошло, что существование или гибель дивизии и даже целой армии зависит от подобной бумажки, придуманной в штабах. И напрасно рядовой солдат или офицер будет надеяться, что, проявив геройство и смелость, он будет спасен. Ведь от него отказались заранее, его заранее принесли в жертву. В жертву чему?
На мгновение Радаи живо представил себе генеральский кабинет во дворце над Дунаем; в огромном кожаном кресле старик генерал, попыхивая сигарой, диктует офицеру штаба этот приказ: «Каждый гонвед должен проникнуться сознанием того, чтобы…» Стиль такой, как будто этот приказ только что переведен с немецкого, хотя вполне возможно, что венгерский генерал думает по-немецки и в уме переводит эти мысли на венгерский язык.
«До последнего человека», — диктует немощный старик в расшитом серебром мундире и, лениво позевывая, постукивает по губам ладонью. В прошлую войну он был куда моложе, но и тогда уже сидел над картой боевых действий, потягивая сигарный дым, посылал тысячи людей на убой.
Ознакомившись с приказом, Радаи вернулся к доктору Варфони, который что-то писал. Доктор любил молодого прапорщика, быть может, потому, что отец Радаи тоже был военным врачом. Варфони чувствовал себя вправе наставлять молодого человека, предостерегать его от опрометчивых поступков. Кроме того, Радаи так же, как и он сам, не любил немцев и этим нравился доктору.
— Ну, что скажешь? — спросил доктор и, не дожидаясь ответа, сказал: — Вот я пишу сейчас донесение о состоянии батальона. Знаешь, что творится в частях? Там не то, что у вас в ремонтной мастерской, дорогой! У вас там настоящий санаторий! Вот послушай, о чем я тут пишу. — И он начал читать: — «В ходе обследования санитарного состояния окопов я заметил, что на передовых позициях соломы для тюфяков и топлива нет. Роте выдается два кубометра древесины, большую часть которой приходится использовать на строительство укрытий, а солдаты вынуждены находиться в нетопленых землянках». — Доктор оторвал от бумаги красные от бессонницы глаза и со злостью крикнул: — Как могут сражаться эти солдаты? Стоять до последнего солдата?! Вот слушай дальше. «Среди рядового состава участились случаи дизентерии и энтероколита, а необходимые медикаменты отсутствуют…» Знаешь ли ты, что это такое? Тридцатилетние — сорокалетние солдаты умирают от истощения, а не от пули противника, друг мой! «В любое время в любом батальоне можно найти двадцать — тридцать солдат, стоящих на пороге смерти…» Что это? Современная армия двадцатого века? Понапрасну льется венгерская кровь. Надежда своих семей, лучший цвет нации гибнет здесь. И я, как врач, должен терпеть, наблюдая все это? Способствовать этому?.. А знаешь ли ты, что делается в укрытиях? Кто виновен в том, что в действующей армии не выдают белье? Большинство солдат носит старое белье, которое невозможно починить, а у некоторых под френчем вообще нет рубах, они износились вконец. Вот тебе и стой, воюй до последнего солдата!.. Я, дорогой, ненавижу большевиков, но я боюсь за нас, потому и кричу здесь…
