Кто хочет выжить, должен бежать отсюда, бежать в горы и с оружием в руках сражаться с врагом, а если и погибнуть, то в борьбе, погибнуть бойцом. Тиби это было ясно. Когда он сидел в полиции на улице Зрини, стойко перенес побои и унижения, он поверил в себя, в свои силы, в свою способность к сопротивлению. Но там он был не один. Рядом были товарищи, которых так не хватало ему сейчас. Верные и стойкие, с ними можно выдержать все. И пойти на любой риск.

Крутом вооруженная охрана, состоящая из эсэсовцев. И все же побеги случаются. Правда, всех, кто бежал, поймали и вернули в лагерь — кого живым, кого мертвым. Живых публично казнили.

Большинство людей в лагере — больные, измученные постоянными истязаниями. Их судьба предопределена. Тиби искал себе товарищей, которые, как и он, хотели во что бы то ни стало вырваться отсюда. Кое-кого нашел. Они вместе строили планы побега, жили надеждой: если другим не удалось, может быть, им повезет…

После завтрака раздавалась команда — и роты с лопатами и кирками отправлялись на работу. Работали в долине, насыпая железнодорожное полотно. Одни носили камни и щебень, другие рыли туннель, третьи рыли канаву. Весь склон горы усеян людьми. Казалось, они могли бы перенести эту гору на другое место.

Там-то у Тиби и его товарищей родилась идея бежать. Было их четверо — Грюн, Беркович, Штайнер и Удварди. Все четверо работали на вагонетке, нагружали ее землей, камнем, а она под действием собственной тяжести медленно спускалась по канату в карьер. Все четверо притормаживали катящуюся вагонетку, чтобы она, чего доброго, не сбила опору, на которой крепится канат. Каждый раз, когда вагонетка приближалась к опоре, всех охватывал страх: остановить вагонетку нужно вовремя, а внизу бездна. Все четверо, напрягая силы, старались тормозить: скрипели жалобно колесики, на которых ходила вагонетка, бревно, подставленное под колеса, трещало, и вагонетка останавливалась на самом краю. Потом пустую вагонетку тянули снова наверх. На обратном пути у них бывала свободная минутка, чтобы наскоро перекурить.

Удварди вытащил из кармана сигарету, прикурил, и сигарета пошла по кругу. Все с удовольствием затягивались. На какой-то миг Тиби показалось, что никакого концлагеря нет. А есть горы, чистый сосновый воздух и работа. Быть может, когда-нибудь после войны он приедет сюда вместе с Мари… Когда поезд будет проходить по этой насыпи, он расскажет ей, как когда-то работал здесь…

Тиби невольно следит глазами за вагонеткой. Она как раз проезжает у них над головой и, все ускоряя свой бег, удаляется к опоре, которая со стороны выглядит как огромный лыжный трамплин. Тиби заметил, что на этот раз вагонетка движется быстрее, чем следовало бы. Но, быть может, это только так кажется. Весь путь вагонетка проделывает за какие-нибудь три-четыре минуты. Повсюду работают люди, раздаются крики, слышны скрежет и стук лопат и кирок. Если смотреть издали, картина внушительная, но посмотри с близкого расстояния — и увидишь, как измучены эти люди, как медленно они шевелятся.

Взгляд Тиби словно магнитом притягивает к себе движущаяся вагонетка. Вот четверо затормаживают ее ход. Пора уже идти на смену. И в этот момент одно из бревен, которым тормозят вагонетку, с треском ломается, и человек, который подкладывал это бревно под колесо, поддетый им, летит в бездну. А трое других все еще пытаются затормозить вагонетку, хотя их сил для этого явно недостаточно. Все это происходит в считанные секунды. Человек обычно в таких случаях не успевает сообразить, что еще можно сделать, чтобы предупредить аварию. Единственное спасение сейчас для этих людей — спрыгнуть с вагонетки и каким-нибудь чудом уцепиться за опоры, бросив вагонетку на произвол судьбы. Но все трое словно окаменели, гибель товарища как будто парализовала их. Они понимают, что катастрофа приближается с каждым мигом, но не способны даже пошевельнуться.

Тиби Грюн слышит, как кто-то громко кричит им:

— Прыгайте!

Вагонетка срывается с рельсов и, несколько раз перевернувшись в воздухе, выбросив из себя людей, с треском и грохотом врезается в насыпь.

Эхо повторяет этот треск и грохот, потом неожиданно наступает такая тишина, что становится страшно.

Люди подбирают исковерканные тела узников, кладут их на носилки и несут в лазарет.

А стражники уже кричат:

— Продолжать работу!

Скоро становится известно, что все пострадавшие при аварии умерли. Во время короткого отдыха Тиби глазами подзывает к себе Удварди, они отходят в сторонку. Беркович и Штайнер молча присоединяются к ним.

— Послушайте, ребята. Сегодня ночью нужно попытаться, — решительно говорит Тиби. — Дальше откладывать побег нельзя. Пока нас здесь еще не угробили… Давайте уточним кое-что…

Удварди подавлен. Он не может прийти в себя после только что виденной страшной картины. Ведь то же самое могло произойти и с ними!

Беркович испуган:

— Избавьте меня от этой затеи! Я передумал. Все равно поймают и затравят собаками!

— Вспомни Келлера, — тихо говорит ему Тиби.

— Меня это не интересует. Я никуда не пойду.

— Знаешь, ты кто? — меряя колючим взглядом Берковича, говорит Удварди. — Трусливое дерьмо. Вот кто!

— Уж не думаешь ли ты, что все здесь передохнут, а ты останешься в живых? — спрашивает Штайнер.

— Оставьте его, ребята! Не хочет идти с нами — пусть остается, — отмахивается от него Тиби, и Беркович отходит в сторону.

Друзья уже не раз ломали себе голову над тем, как лучше бежать из лагеря, и пришли к одному мнению: бежать нужно в том месте, где лагерь соприкасается с лесом. Это северная сторона лагеря, и охраняется она двумя часовыми. Тиби предложил бесшумно напасть на одного часового, обезоружить его, потом так же обезоружить другого.

Договорились, что после отбоя, когда все будут спать, они с интервалом в десять минут втроем выйдут в уборную.

Начинать решили час спустя после отбоя.

Тиби Грюн вспомнил Келлера.

Из Кашши их перевели в Хуст, затем они строили укрепления под Лутаса, на плечах носили кирпичи, камни. Через год их перевели в Ньиредьхазу, где к ним прибыл новый командир — старший лейтенант Келлер. Распространился слух, что Келлер католик и добрый человек. До армии он работал на каком-то химическом заводе инженером и был призван в армию как офицер запаса. По воскресеньям он разрешал навещать солдат их знакомым и родственникам, пропускал их в казарму. Во взвод, где служил Тиби Грюн, попал некто Гофман, который до армии работал хирургом в клинике. Это был высокий толстый мужчина с очень белой кожей, светлая голова и золотые руки. На своем небольшом веку он сделал уже много труднейших операций и был известен в лучших клиниках Европы. Гофман очень любил поесть, и все деньги, какие у него имелись, тратил только на еду. При всем том он был непрактичен, как ребенок.

Когда Гофман в первый раз появился в части, вместе с ним приехала жена, элегантная, старше его по возрасту женщина. Приехали они на такси. Муж вышел из машины с сундучком в руках, набитым банками с консервами, и вещмешком за спиной. Жена принялась разыскивать командира. Ее провели к старшему лейтенанту.

— Господин старший лейтенант, мой муж, несмотря на молодость, один из лучших хирургов Европы. Его руки — национальное богатство. Известные профессора подписали прошение о том, чтобы его не забирали в армию. Они заверили нас, что этому прошению не сегодня-завтра будет дан ход и муж сможет вернуться к своей работе.

— Понимаю вас, — кивал Келлер.

Женщина улыбнулась и продолжала:

— Хочу просить вас, господин старший лейтенант, будьте снисходительны к нему. У него есть некоторые странности. Не будьте к нему слишком строги.

Старший лейтенант понимающе кивал:

— Будьте спокойны, я побеспокоюсь о нем.

Госпожа Гофман встала и протянула Келлеру руку:

— Я знаю, что вы, господин старший лейтенант, верующий человек, католик. Я тоже католичка. И теперь я буду спокойна за мужа.