Довоенная жизнь казалась ему сейчас далекой-далекой, и не было такого мостика, который мог бы соединить прошлое и настоящее.
А ведь можно было жениться на ней, уйти из родительского дома и поступить в университет. Отец не оставил бы их без своей помощи.
Радаи молча ходил от одного двора к другому, рассматривал свежие могилы и, казалось, совсем забыл, что он здесь не один, а со своими солдатами.
«…Я струсил. Из-за трусости, собственно, и на фронт попал. Слава богу, что у меня хватает ума понять это. А теперь надо выжить. То, что было, — сон. А вот это все вокруг — явь. И надо во что бы то ни стало вернуться домой, хотя это очень трудно. Женюсь на Магде, поступлю в университет. Может быть, она простит меня? Как лживо я себя вел! Она чувствовала это и оттого страдала».
Скоро все четверо снова оказались на улице и стали спускаться по дороге к реке. Всюду видны были следы недавнего боя: разрушенные дома, перевернутые грузовики, сожженные танки.
Описав небольшую дугу, дорога привела их к заводскому зданию, которое почти не было разрушено. Вошли на заводской двор.
Неподалеку от конторы лежала перевернутая телега, рядом околевшая лошадь, а чуть подальше — мертвый венгерский солдат, свернувшийся калачиком, совсем молоденький, и унтер-офицер — он лежал на спине, а из кармана у него торчала не то книжка, не то блокнот. Оноди-Кенереш штыком осторожно вытащил книжку из кармана френча и протянул прапорщику. Это была карманная библия, на титульном листе которой неровным почерком было написано:
«Помоги мне, всемогущий господи! Командир взвода Иштван Кребс».
Оба погибли от взрыва гранаты.
Теперь в Радаи заговорило любопытство, хотелось до конца узнать о случившейся здесь трагедии. Гуськом они направились к мастерским, но из здания заводоуправления выскочили немцы:
— Хальт! Хальт!
Немцы стали показывать и объяснять, что дальше идти по двору опасно, их сразу же снимет советский снайпер, он уже уничтожил несколько человек, которые были неосторожны.
В общем, эти фашисты спасли им жизнь. А ведь, может быть, это те же самые молодчики, думал Радаи, которые расстреливали русских раненых… Он никак не мог забыть ту поляну.
Выйдя с территории завода, Радаи под прикрытием каменного забора повел своих людей по направлению к церкви. Из ворот церквушки хорошо просматривалась ведущая к реке дорога. Примерно на середине подъема стояло пять целых грузовиков.
— Ну, наконец-то! — вздохнул Тураи. — Нашли, что искали.
Подойдя к машинам, они внимательно осмотрели их, заглянули в мотор: все было целехоньким.
И тут с противоположного берега раздался пушечный выстрел. Снаряд попал в колокольню церквушки.
— Это в нас стреляют! — закричал Коломнар и бросился во двор ближайшего дома. Следующий снаряд попал в головной грузовик и зажег его. Все, словно по сигналу, кинулись в траншею, вырытую неподалеку и занятую немецкими солдатами. Следующий снаряд разорвался на дороге, около ближайшего дома.
Радаи понимал, что один из следующих снарядов русской артиллерии обязательно накроет их. Сознание этой опасности подняло всех четверых из окопа и погнало прочь, подальше от этого места. Первым выскочил из окопа Радаи, за ним Тураи, Коломнар и Оноди-Кенереш. Немцы кричали им вслед, чтобы венгры остались в окопе, но они уже ничего не слышали. За спиной у бегущих раздавались взрывы, один снаряд попал прямо в окоп, где они только что сидели. Добежав до своей машины, все четверо мигом вскочили в нее и на полном газу покинули злополучный городок.
Когда он остался далеко позади, Тураи затормозил и остановил машину.
— Отдышаться хоть немного, — сказал он и как мешок вывалился из кабины на землю. Потом отполз на обочину дороги, лег на спину, тяжело дыша. Радаи стал поить его из фляжки.
— Теперь мы спасены. Самое страшное позади, — успокаивал он Тураи. — Думаю, что это наша последняя поездка за запчастями, ребята. Я посоветую Бузашу отправить разбитые машины для ремонта в Будапешт. — Радаи завернул крышку фляжки.
К вечеру они вернулись в колхоз. Старшего лейтенанта они там не нашли — его как раз вызвали к командиру батальона. Радаи был рад, что встреча с Бузашем откладывается, он побаивался ее: ведь для его командира самое главное — неукоснительное выполнение приказа.
Лучше завтра доложить ему… В конце концов что можно сделать, то можно, а что нельзя, то нельзя…
После ужина к прапорщику постучался Тураи. Войдя в комнату, он попросил разрешения доложить. Радаи перебил его:
— Оставь эти формальности… Мы же сейчас вдвоем. Садись.
— Я пришел, господин прапорщик, спросить вас: слышали ли вы радиопередачу, которую передают через громкоговоритель?
— Нет, ничего не слышал.
— В батальоне только и разговор об этом. К северу от города русские через громкоговорители передавали музыку с самого утра, а потом передали, что завтра утром они перейдут в наступление, что сопротивляться бесполезно, чтобы сдавались в плен. Кто сдастся в плен с листовкой, тому ничего не будет…
— Странно, что мы ничего этого не слышали.
— Потому что нас здесь не было. Наши радисты доложили об этих передачах в штаб, оттуда пришел приказ ни в коем случае не слушать такие передачи. А русские все продолжали говорить. Наши связисты снова доложили в штаб, ведь это их обязанность, не так ли? И что же вы думаете, господин прапорщик? Господин генерал-майор отдал приказ расстреливать на месте каждого, кто будет слушать или говорить об этих передачах. Теперь солдаты ничего не говорят об этом, боятся.
— Слушай… Они на том берегу Дона, между нами река, так что не такое это простое дело…
Тураи встал. Он ждал от Радаи другой реакции.
— Лишь бы потом не пришлось нам за все расплачиваться, господин прапорщик…
— В общем, спасибо, что доложили. На всякий случай… выставьте вперед дозорных. И не теряйте головы… — посоветовал Радаи.
Тураи кивнул.
— Если русские, чего доброго, переправятся через Дон, тогда у нас одно спасение — бежать без задних ног. Я на всякий случай прикажу держать машину наготове.
В ту ночь Радаи спал беспокойным сном, напряженные до предела нервы не давали покоя уставшему телу даже ночью. Слишком много тревожных событий произошло лишь за минувший день. Виденные в лесу ужасы все еще стояли перед глазами. И разрывы снарядов. И их бегство. Перепуганный насмерть Тураи. Да и все они. И он сам растянулся пластом на лугу. А Оноди-Кенереш?.. Странные у него взгляды…
Радаи беспокойно ворочался с боку на бок, потом ненадолго забылся, но вскоре вскочил на ноги. В окнах было светло. Неужели уже утро? Значит, он заснул?
Через неравные промежутки времени слышались артиллерийские разрывы. Ага, это русские, как и обещали, начали наступление.
Вскочив с кровати, он посмотрел на часы. Было половина седьмого. Быстро надев на себя форму и натянув сапоги, Радаи схватил ремень с кобурой и выскочил во двор.
В направлении села летели самолеты противника, сбрасывая легкие бомбы. Грохот разрывов на какое-то мгновение парализовал Радаи, а взрывная волна отбросила его к стене дома. Когда он пришел в себя и открыл глаза, увидел, как в ворота въехала его машина. Почувствовал, как кто-то взял его за руку: перед ним стоял Оноди-Кенереш.
— В укрытие, господин прапорщик! — И потащил офицера в укрытие.
А по улице, громко лязгая гусеницами, мчались советские танки, ведя огонь с коротких остановок. После каждого выстрела стены дома содрогались, а с крыши сыпалась черепица.
— Бежать отсюда нужно, — бросил Радаи, — а то мы тут как в мышеловке.
— Штаб отошел в тыл еще в шесть часов, как только началась артподготовка. Сейчас здесь нет ни одной машины, — шепотом сказал Оноди-Кенереш, словно боясь, что его может услышать противник.
— А почему меня не разбудили?
— Как начали бомбить, началась такая паника, связь по радио прекратилась, все бросились бежать…
Радаи никак не мог сообразить, каким образом могли попасть на этот берег Дона русские танки, как они переправились через реку? Или, быть может, русские ночью навели мост? Но как же тогда наши позволили им сделать это?
