Прапорщика Роберта Радаи направили на фронт в середине июля. Незадолго до этого его родственник — подполковник умер от воспаления кишечника, и Роберт сразу же лишился протекции. Самого Радаи отправка на фронт не очень опечалила.

И вот он стоит посредине колхозного двора, рассматривая три подбитые машины.

«Вот пакость! Лом какой-то, а не машины! И запчастей нет. Достаньте! Если надо — значит надо. На то здесь и фронт!» — вспомнил он слова старшего лейтенанта. Сам бы попробовал их достать!

Роберт пошел в мастерскую, где Ботонд и еще несколько солдат возились возле снятого с машины мотора. Заметив начальника, унтер Тураи неохотно скомандовал: «Смирно!» — ремонтники не очень-то боялись молодого прапорщика.

Радаи махнул рукой:

— Можете продолжать. Подготовьте машину к выезду, через час поедем… Поедут унтер Тураи, гонвед Коломнар и вы… как вас зовут?

— Господин прапорщик, покорнейше докладываю, Ференц Оноди-Кенереш…

— Вы из Маргитвароша, не так ли? Хорошо. Тураи, осмотрите стоящие во дворе три развалины, сделайте, что необходимо. Старик дал нам сорок восемь часов…

— За сорок восемь часов, господин прапорщик, ничего мы из них не сделаем. Нужно же разобрать три мотора…

Через час машина выехала со двора. Вел ее Коломнар, рядом с ним на сиденье сидел Тураи с автоматом на шее, сзади — Радаи и Оноди-Кенереш. Сначала ехали по полевой дороге, которую до неузнаваемости разъездили танки и грузовики. Хорошо хоть, что уже целую неделю не было дождей и по дороге удалось проехать без особых трудностей. Останавливались у каждой разбитой машины, сброшенной в кювет. Тураи выходил, осматривал разбитую машину и злой возвращался обратно.

— Немцы все разобрали, — бросал он сквозь зубы.

Потом поехали по степи. Солнце палило по-летнему. Сухой ветер гнал густую пыль, пахло бензином и горелым маслом. Радаи с любопытством разглядывал степные просторы с кое-где вкрапленными в них осенними ржавыми пятнами. Справа вдали зеленел лесок.

— Господин прапорщик, давайте свернем в сторону, может быть, там что-нибудь найдем.

Коломнар свернул в сторону леса.

Радаи вспомнил, что когда-то читал Тургенева: у него есть замечательное описание степи. Роби читал книгу, и ему казалось, что он чувствует аромат скошенных трав, тишину и далекий собачий лай. А гоголевские страшные рассказы? Неужели это те самые места?.. Никто не косит здесь траву. Мужиков нет. Лишь печальные, изможденные старухи, одинокие молчаливые женщины да голодные ребятишки. Газеты на родине писали о том, что местное население с радостью встречает наши войска. Там, наверное, никто не знает правду.

Обстановка на фронте стала совсем иной, не то что год назад, как ему об этом рассказывали. Правда, стоило Роби попасть на фронт, как мнение у него о фронтовой жизни сразу изменилось. Еще в Варшаве. Их эшелон два часа стоял на станции, и он вышел немного посмотреть город. На улицах стояли виселицы. Немцы на грузовиках увозили трупы повешенных. Руки у несчастных были связаны за спиной, лица обезображены, в большинстве это были мужчины, но Роби видел и двух женщин в крестьянской одежде. Самое страшное было смотреть в открытые глаза повешенных…

Воспоминания Радаи прервал голос земляка Оноди-Кенереша, который что-то говорил ему. Радаи пытался понять, что же ему говорят.

— …все зависит от этого. Разве я не прав, господин прапорщик?

— Я думаю, правы.

— Господин прапорщик, вы можете звать меня просто Ференцем. Здесь, на фронте, земляки могут себе позволить это.

— Верно, Ференц.

— Всем нам приходится нести нелегкую службу. Хоть я вижу, что многие оградили себя от всяких жертв. Между нами говоря, таких много. Мы тут страдаем, а дома некоторые сбивают сливки. Сидят себе в барах и ресторанах. Я бы прикрыл все эти заведения. Ведь другие люди проливают в это время кровь за родину. У меня жена осталась одна-одинешенька. Склад лесоматериалов остался на берегу Дуная… Может, вы знаете, где он находится?..

— Как же, как же, знаю, — закивал Радаи, хотя не имел ни малейшего представления, где находится этот склад.

— Если я не ошибаюсь, господин прапорщик, вы родственник господину Радаи — военному врачу?

— Я его сын.

— Я знаю вашего отца. Обращался к нему один раз. Золотой человек! — Оноди-Кенереш совсем разошелся. Все это время он мечтал об отпуске домой и теперь возлагал надежды на прапорщика Радаи. Вот была бы неожиданность, если бы он вдруг заявился домой! И мадам Саркане бы навестил. И подарков привез. Дома от солдата с фронта всегда ждут чего-нибудь. Он мог бы купить в Киеве на рынке хороший ковер или картину. Илонке хорошо бы достать теплую шубу. Через унтера на складе всегда можно достать пару сапог, нижнее белье, консервы, а это самая лучшая валюта. Настоящий деловой человек не растеряется и не пропадет нигде.

Между тем машина уже ехала по лесной дороге. Радаи любовался пестрыми красками осеннего леса. Терпкий запах прелой листвы. По обе стороны дороги кустарник. Если бы не пугающая мысль о партизанах, можно было бы подумать, что ты просто на прогулке. Правда, говорят, что партизаны относятся к венграм лучше, чем к немцам: к тем они беспощадны.

Водитель неожиданно затормозил, и все резко подались вперед. Радаи не на шутку перепугался: уж не показались ли где партизаны? Огляделся, но нигде ничего подозрительного не заметил.

— Какого ты черта!.. — закричал он на шофера.

— Кто-то лежит на дороге! Чуть было не раздавил его…

— Где?

— Под самыми колесами.

Пришлось выскочить из машины. Почти под самыми колесами поперек дороги лежал труп. Это был советский солдат.

— Наверное, ранен был, — заметил Тураи.

— Кто-то добил его, — побледнев, добавил Коломнар.

— Поехали дальше! — сказал Радаи и сел в машину, за ним сели остальные. Коломнар завел мотор.

Проехав несколько десятков метров, выехали на лесную поляну. Посредине дороги стояла разбитая русская санитарная машина. Они остановились.

— Может, из этой машины еще не все утащили? — заметил Тураи. — Неси инструмент, Коломнар.

Тураи открыл дверь санитарной машины и тотчас же резко захлопнул ее.

— Забита трупами.

Полуденное солнце заливало светом поляну. Они оглянулись и по краям ее увидели разбросанные трупы, склянки из-под йода, обрывки бинтов, хирургические инструменты.

Лес стоял безмолвный, только раздавались шаги и негромкие голоса четырех венгерских солдат.

— Как же это они здесь оказались? — хрипло спросил Оноди-Кенереш.

— Полевой госпиталь… догнали их, вот и… — проговорил Тураи.

— Неужели наши? Раненых? — не верил глазам Оноди-Кенереш. — Ведь здесь человек триста…

Тураи наклонился и что-то поднял с земли.

— Такими патронами стреляют только немцы, — сказал он, подняв с земли пустой магазин. — А вот еще.

Коломнар отошел в сторонку, прислонился к дереву, его начало рвать.

— Помогите ему, — распорядился Радаи. — Помогите сесть в машину.

Обратно машину вел Тураи. Вскоре снова выехали на шоссе.

— Теперь куда? — спросил Тураи у прапорщика. — Никаких запчастей мы тут не найдем.

— Поехали к Дону. Это ближе к фронту, и там наверняка что-нибудь найдем.

Сориентировались по карте и на развилке дорог свернули к Коротояку.

Городок, расположившийся на берегу реки, словно вымер. День клонился к вечеру, и солнце отсвечивало в окнах домов. Нигде не было ни души.

— Что такое? — произнес Оноди-Кенереш. — Куда подевались жители?

Вошли во двор одного дома. Под сливой виднелась могила с крестом. На ней лежала каска.

— Наш похоронен, — сказал Радаи.

Забор был смят гусеницами танков, и по соседству виднелось еще несколько свежих могил с венгерскими солдатскими касками.

— Большой бой был, наверное, — заметил Тураи. — На крестах даже имен нет. Вот тебе и геройская смерть.

Радаи вспомнил кадры кинохроники, в которых женщины радостно встречали венгерских гонведов.

Так вот где они нашли свою смерть! Городок превратился в кладбище. А дома сколько матерей, жен будут ждать от них писем! Ждать их самих! Радаи почему-то вспомнил Магду…