«Раз здесь советские танки, значит, мы все окружены…»

Радаи испытывал одно-единственное желание — бежать, бежать как можно дальше и быстрее, бежать без оглядки, бежать до полного изнеможения, и это желание вытеснило из головы все другие мысли.

Что это было такое? Страх перед пленом? Ведь говорили, что русские истязают и убивают пленных. Или, быть может, события последнего времени пробудили в нем сознание собственной вины даже за то, чего он никогда не делал, — за виселицы в Варшаве и за бесчеловечную расправу с ранеными? Или просто нервы сдали? Или это естественный страх перед смертью, инстинкт самосохранения?

С большим трудом Радаи взял себя в руки.

— Может, как-нибудь удастся выскользнуть… Пошли…

Они слезли с чердака. Улица была пустынна. Прижавшись к изгороди, они побежали к околице. Домики здесь стояли у самой дороги. Там, где дорога выходила из села, валялась перевернутая машина, а рядом трупы Тураи и Коломнара. Отчего погиб Тураи? На его трупе не было видно никаких следов пули или осколка, а голова и грудь Коломнара были изуродованы до неузнаваемости.

Оноди-Кенереш, сняв каску, начал шептать молитву. Быстро обшарив карманы Тураи, Радаи забрал его документы и письмо, написанное жене.

Отчего же он погиб? Не от взрывной ли волны?

Осторожно он перевернул унтера на спину и осмотрел его. Оказалось, что крохотный осколок попал ему в голову.

— Он словно чувствовал, что его ждет, — тихо промолвил Оноди-Кенереш. — Еще с вечера машину приготовил.

Между тем артиллерийская канонада усилилась, создавалось впечатление, что грохот идет уже с запада.

— Бежать нужно полем, минуя дороги… Может, проскочим…

Двое суток подряд они вдвоем шли на запад, ориентируясь по карте и компасу, шли то степью, то лесом. Где-то поблизости гремели бои. На третьи сутки они наткнулись на немецкую танковую часть, во втором эшелоне которой наступал венгерский батальон. О прибытии доложили венгерскому майору, а к вечеру того же дня догнали свою часть. К тому времени немцы снова овладели Коротояком. Линия фронта была восстановлена в первоначальном положении.

Венгерская танковая дивизия потеряла больше половины живой силы и техники; в батальоне связи не осталось ни одного целого танка, всего несколько машин с рациями уцелели. Ремонтная мастерская, к огромному удивлению, осталась цела и невредима.

— Что здесь произошло? — спросил Радаи.

Из рассказов офицеров и солдат постепенно вырисовывалась полная картина событий.

…В день наступления уже в половине шестого утра русские танки начали форсировать Дон. А за полчаса до этого артиллерия и минометы начали артиллерийскую подготовку. Одновременно с ними советская авиация нанесла бомбовый удар по позициям немецких и венгерских войск. Вся надежда была на Дон, форсировать который, казалось, было невозможно. Однако на деле получилось иначе. Танки быстро форсировали Дон по наведенным через реку мостам, которых даже не было видно, так как сверху их скрывала от глаз небольшая толща воды. Как и когда русским удалось навести эти мосты, никто не знал. Однако факт остается фактом: за всю ночь не поступило ни одного донесения о том, что противник наводит переправу.

Как только венгерские связисты, выставленные к реке, перестали передавать свои сообщения, в частях началась паника, солдаты побежали. Штаб корпуса оставил Шубное. Лишь к вечеру того же дня с грехом пополам удалось остановить бегущие немецкие и венгерские части и бросить их в бой. На третьи сутки командование ввело в бой резервы и снова овладело Коротояком.

От одного офицера связиста Радаи узнал о том, что на рассвете поднятые по тревоге венгерские бронебойщики, не разобравшись, сожгли два своих танка, которые отходили в тыл.

Радаи поразил рассказ о переправе русских танков через Дон. Ему вспомнились слова капитана Рац-Уйфалуши. Маленький хриплый капитан муштровал саперов на учениях и без конца твердил: «Бревна к реке нужно носить бегом! А не копаться, как вшам! У сапера только один козырь — скорость! От скорости наведения переправы зависит успех боя, а то и целой операции!»

Да, Рац-Уйфалуши прав.

Положение венгерской дивизии ухудшалось из-за отсутствия нужного количества боеприпасов. Артиллеристы рассказывали, что для борьбы с танками им прислали учебные болванки. Не лучше обстояло дело и у зенитчиков. Наступление же советских войск поддерживалось уничтожающим огнем артиллерии и «катюш». Снарядов там не жалели.

Радаи задумался обо всем, что пришлось пережить за последнее время. От отца он унаследовал враждебное отношение к немцам, сознание того, что испокон веков заклятыми врагами венгров были австрийцы, немцы, румыны да собственные политики, прислуживавшие Габсбургам и предававшие интересы страны. Против русских венгры никогда не воевали, разве что в тысяча восемьсот сорок восьмом году, да и то главными виновниками войны тогда были австрийцы. А вот теперь приходится воевать против русских. Радаи знал, что в эту войну Венгрию втянули Гитлер да венгерская аристократия, профашистски настроенная. Об этом не раз говорил и отец. Здесь, на фронте, Радаи познакомился с главным законом войны: убей врага или он убьет тебя. Долго раздумывать тут не приходится. От огня русской артиллерии и автоматов гибнут товарищи, и он до последнего дыхания должен воевать с русскими.

Близко, своими глазами видеть войну — уже одно это, наверное, может пробудить в человеке дикий инстинкт убивать, он звереет от вида крови. Нет, это глупость, ерунда.

Радаи сам удивлялся тому, с каким подъемом он говорил перед строем взвода о долге, о защите родины, вдохновлял солдат на борьбу с противником. Он говорил и сам воодушевлялся, чувствовал в душе прилив новых сил, чувствовал кровную связь вот с этими людьми, своими подчиненными.

Когда-нибудь в будущем он расскажет своему сыну о переживаниях этих дней. Он женится на Магде, у них будут дети, и они будут слушать его рассказы… Радаи почему-то был уверен в том, что его не убьют. Другие могут погибнуть, но только не он. Возможно, он попадет в плен, а может быть, и не попадет, но останется в живых.

Русские вполне могут побить немцев. И что за страна, эта Россия? Они вот все еще топчутся у Дона, а стоит только русским перейти в наступление, как весь фронт дрогнет. Чем кончится эта война? Жить нужно сегодняшним днем, только сегодняшним, так делают все.

Как-то осенью после полудня Радаи сел на мотоцикл и поехал в штаб дивизии. Погода стояла чудесная, солнечная. Мотоцикл жадно глотал километры. Скоро дорога побежала через редкий лесок. На ней было так много выбоин, что пришлось сбавить скорость. Навстречу ему по обочине дороги шла крестьянка-украинка, на спине она несла большой узел, увязанный в скатерть. Радаи почему-то остановился и стал ждать, пока женщина подойдет ближе. Увидев офицера, женщина растерялась и пошла медленнее. Кроме них, на дороге не было ни души.

Радаи жестом приказал женщине подойти к нему.

Женщина сделала несколько шагов и остановилась. Радаи улыбнулся, сам подошел к ней. Ему хотелось как-то успокоить женщину, и, протянув руку, он погладил ее по плечу.

— Куда идешь? — спросил он на ломаном русском языке.

С лица женщины исчезло выражение тревоги, и она рукой показала вперед. Затем что-то стала объяснять ему по-украински, но он ничего не понял. Радаи смотрел на нее и не мог насмотреться, хотя ничего особенного в этой женщине не было — обычная, как все другие. Смуглая, довольно молодая, сильная крестьянка.

Тишина леса по краям дороги, безбрежное море степи, там, дальше, безоблачное небо, теплые запахи земли, и женщина с ним рядом… Все это разгорячило кровь.

— Я хочу вам… — как-то неуверенно пробормотал он.

Женщина засмеялась и, покачав головой, пошла дальше. Радаи протянул руки и, схватив ее за талию, привлек к себе. Женщина с силой оттолкнула его и, не бросая своей, видимо, нелегкой ноши, побежала по дороге.

— Стой! Стой! — закричал Радаи.

В голосе его слышалась угроза. Он полез в кобуру за пистолетом.