Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Едва я вышел из помещения, подняв над головой подписанную бумагу, как вся лавина ринулась во двор сельсовета.

Через минуту я оказался на руках визжащей, сопевшей от восторгов толпы будущих артистов, в которых, к слову сказать, недостатка в Нгере не было. Как тряпичный мяч, с криками «ура» меня бросали в воздух. Не знаю, получится ли из меня артист, но ходок, как видно, получился отличный. Я вырвал круглую печать у дяди Саркиса, который до этого артачился, не хотел разрешить нам ставить эту пьесу.

Я нисколько не удивился, когда однажды, придя на пашню, увидел там тер-айра. Значит, сговор состоялся. Дед согласился принять отче нашего в супряги. Теперь мы в супряге не только с Муханом, но и с преподобным отцом, тер-айром. Но тер-айр здесь, на пашне, совсем не был похож на того, которого я знал в рясе, во всем литургическом великолепии сбивчиво, неумело читавшего с амвона свои молитвы.

Это был другой человек, совсем другой. Прежде всего на нем не было того богатого церковного облачения. Его заменили поношенные штаны в заплатах, старый-престарый архалук, какие носили тогда пожилые бедные крестьяне, и все это сидело на нем мешковато, словно на чучеле. Понятно, с чужого плеча. Кто-то удружил ему временно, пока он не заведет свою гражданскую одежду. Не пристало же теперь супряге Бдаланц Баласану выйти на свою первую борозду в рясе. Бдаланц Баласан — это имя тер-айра. Вот не знал до сих пор, что у тер-айра такое имя, что вообще у него есть иное имя, кроме как тер-айр.

Он стоял — старый, седой, изборожденный глубокими морщинами, обыкновенный затюканный старик, совсем не похожий на себя.

Тер-айр на пашне, наш супряжник! От удивления я чуть не выронил кувшин с водой, который прихватил с собой, идя на пашню. Тер-айр, заметив мое смущение, сказал:

— Дитя мое, не пугайся. Я теперь не батюшка. Почти не батюшка. Душа человека — темное царство. Я в том царстве не прижился. Не смог принести людям ничего путного. Я там был лишний. Мои молитвы — тоже. Плуг всем молитвам молитва. Он мир кормит. Я об этом деду вашему говорил. Он меня понял.

Это длинное славословие я выслушал в гробовом молчании. Тер-айр — наш супряжник! Сбросил рясу. Он уже не священник. И даже не тер-айр. Теперь он Бдаланц Баласан. Такой же простой крестьянин, как наш кум Мухан. Вот это новость! Пальцы оближешь. Были бы неподалеку ребята, я свободно сошел бы за оракула. Никто, кроме меня, в Нгере из ребятни еще из знает, что наш священник уже не священник.

Чего греха таить, согласившись взять тер-айра в супряжники, дед не сразу привык к нему, где-то в глубине души побаивался его, его дурного глаза. Так и ждал: вот-вот упадет в борозде бык, околеет. Или плуг сломается. И, снаряжая Аво с Николаем на пашню, делал им всякие наставления, особенно Аво, на случай, если его потянет на оровелы, на работу погоныча. Деду казалось, что Аво может слететь с ярма, повредить себе другую ногу. На худой конец, это тоже входит в круг злодеяний дурного глаза — он лишит его умения сочинять свои оровелы, которыми упивались на пашне даже самые последние злыдни. Чего только не способен делать дурной глаз святоши, если он вдруг разгуляется. Дурной глаз может и не знать, что Бдаланц Баласан давно порвал с богом, со своим саном, праздничным белым стихарем, возьмет и напакостит, по своему обыкновению.

Но вот сколько прошло времени, и ничего. Бык не упал в борозде, Аво не слетел с ярма. А что касается оровел, то весь Нгер может засвидетельствовать, какие сочинял Аво оровелы. К слову сказать, мы в супряге не только пахали, но и косили, скирдовали. А поспел тут, и его собрали тоже в супряге. Дурной глаз и в этом не помешал никому. Никто не упал с дерева, сладкий тут не стал горьким, а бякмяз, сваренный из ягод тута, был просто отменный. Сладкий, душистый, ароматный. Разозлится — и натуральному меду может сказать: «Извини подвинься». А о тутовке и говорить нечего. Порох. Только не путайте, пожалуйста, с каким-нибудь низкопробным самогоном. Тутовка — это царь напитков. Ее так и называют в Карабахе национальным напитком.

Поди, сколько перегнали за лето, и опять ничего. Пейте, сколько душа позволяет. И не бойтесь. Хотя она и порох — не взорвется. Я за это ручаюсь.

Надо было видеть нашего тер-айра, когда он на пашне или на труске тута. На косовице. Это далеко не тот безразличный ко всему попик, ищущий чьи-то спины, чтобы спрятаться за ними. Исчезнуть, сгинуть с глаз.

Здесь ему Акоп не нужен. Здесь он сам Акоп. А как говорят: и жнец, и швец, и в дуду игрец.

Мы на труске тута. Отче наш тут же. Хлопот у каждого полон рот. Хватает их и на отче нашего. Виноват, на нашего нового супряжника Бдаланц Баласана. Со лба бывшего священника крупными каплями стекает пот. С непривычки, должно быть.

— Эй, малыш, мелкокалиберный супряжник, подсоби-ка, понесем, — обращается он ко мне.

Отче наш проворно берет палку, продевает ее сквозь ушки ушата — деревянной посудины, куда сыпали с полотна натрушенный тут.

— Берись за другой конец, малыш. Да держись крепко на ногах. Это тебе не трещоткой звенеть в день святого Григора.

Мы несем тяжелый ушат, полный доверху тутом, и сливаем всю эту жижу в большую бочку, где она должна бродить, прежде чем превращается в тутовку. Бякмяз варят из свежих ягод. Без брожения.

И во всем этом он проявляет такую сноровку, что только диву даешься — тер-айр это или не тер-айр. Я забыл сказать, что тер-айр бездетный, и мне кажется, он старался и за наследника, стеснялся, что его нет, и, чтобы восполнить этот пробел, не быть в тягость супряжникам, работал не покладая рук за двоих.

Я устаю от окриков преподобного, от его бурной деятельности, от тяжелого ушата, который непременно, вдев палку в ушки, на пару с кем-нибудь надо куда-то тащить, слить в бочку. От частых обращений за помощью убегает с труски Вачек, а тер-айр не устает, все вертится, вертится как юла.

Нет, право, повезло нам с нашим новым супряжником, как пить дать повезло!

Дед все побаивается. Ну что ж! Придет время, и в глазах деда развеется миф о дурном глазе нашего тер-айра, да тьфу ты, нашего супряжника Бдаланц Баласана.

*

Однажды, возвращаясь через поле из гончарной, мы с дедом остановились. Шли последние дни пахоты, и где-то заливался голос, старательно выводя каждый припев оровелы. Ни погоныча, ни плуга не было видно, но оровела звенела уже в воздухе.

Мы поднимались в гору. Места кругом были знакомые. Когда-то я пригонял сюда нашу корову. Здесь все исходил, избродил. Вечернее небо было пустое, без облаков. Золотом сверкали одуванчики.

Дед, прислушиваясь к далекому голосу, сказал:

— Узнаешь?

— Узнаю, дед. Это Аво. Никто в Нгере так не поет оровелы, как наш Аво, — сказал я.

— Аферим, — заключил дед, расплывшись в улыбке.

Через минуту-другую показались и пахари. Пригнув шеи к земле, две пары быков тянули маленький плуг. На перемычке первой пары быков — погоныч. И погоныч этот — Аво.

Дед сказал:

— Сколько времени мы в супряге с тер-айром, и ничего. Ни одной беды. Видать, не настоящий был наш попик.

*

Я не согрешу против правды, если скажу, что Советская власть, которая пришла к нам, одарив нас землей и многим другим, не отменила нашего травяного стола. Травам кланяемся и сейчас. Правда, после бегства Вартазара хлеб его поделили, и нам кое-что перепало. Но «кое-что» уже давно вышло, и мы с Аво, как и многие дети нгерцев, ни свет ни заря по знакомой дорожке отправляемся в горы в поисках съедобных трав.

Да, я соврал тогда, когда к нам пришли землю делить, сказав, что мы вышли в поле не опестыши собирать, а посмотреть на работу землемеров. Я постеснялся тогда в этом признаться. Опестыши собираем мы и сейчас, и май — им самое раздолье. Не стесняйтесь и вы вашей бедности, следуйте за мной, и я поведу вас в горы, где растет в свое удовольствие наше спасительное травяное царство.

Впрочем, я вас уже однажды приглашал. Давно это было. Еще бабушка была жива. Помните, в каком обилии растут у нас разные хорошие травы? Ох как вкусен щавель даже в сыром виде! А крапива? Не бойтесь, что она кусачая, может кипятком обжечь руки. Ты все-таки превозмоги боль, обжигаясь, сорви метелку крапивы со всеми ее колючками, потри в ладони и смело отправляй в рот. Теперь уже кусаться не будет. А если еще посолить — царская еда. Все остальное разнотравье, в том числе и опестыш, надо варить. А если в доме есть немного муки, пусть даже с примесью просяных отходов, наберите побольше перпета. Лучшей начинки для мучной лепешки не найти…

111
{"b":"815737","o":1}