Ньют серьезно и решительно глядел на нее, будто доктор, готовый произнести безжалостный диагноз, — ее странный длинноногий бледный любовник с угловатым тонким лицом и голубыми глазами, взлохмаченной буйно–черной шевелюрой.
— …Ты скучаешь по дому, — выговорил он наконец.
Мэси рассмеялась. Боже, до чего же он непонятливый!
Раньше столько говорили об этом. Дело в том, что Ньют — дитя культуры, верящей в то, что все рационально и поддается объяснению, проблемы решаются, у Мэси — кратковременный приступ паники, симптом чего–то еще, а это «еще» можно обнаружить и вылечить. Мэси обсуждала проблему и с другими дальними, пыталась объяснить, говорила, что даже когда ощущала странную дикую красоту пейзажей Миранды, поражающую и захватывающую разум и душу, — все равно страх не уходил далеко. Однажды Мэси вскарабкалась на упавшую скалу и оказалась на самом верху огромной лестницы террас, грубо и резко вычерченных в отвесном десятикилометровом склоне над мерзлой равниной, плоской и ровной, будто замерзшее море, уходящее за горизонт, где в черном небе висел Уран, округлый и голубой, как Земля. Но и тогда охвативший душу благоговейный восторг рассыпался пылью в момент, когда щелкнул клапан и чуть изменился звук обдувавшего лицо вентилятора. Мэси сразу вспоминала о том, что она в скафандре, и если бы не он, смерть пришла бы меньше чем за минуту в жуткой гонке между удушением и замерзанием.
Конечно, Мэси знала, что скафандр и его системы — испытанные, надежные, защищенные от почти любых глупостей пользователя. Но дело не в их надежности — а в полной зависимости от них. Как сказал один приятель, страх сидит в подкорке. Другой приятель посчитал, что дело в адаптации. Друзья предлагали лечиться невральным программированием, специально подобранными психотропными препаратами и тому подобным. Но ничто из этого не сработало. Хотя от психотропных приятно шумело в голове, как от второй кружки пива после тяжелой вахты в жаркий день. Но Мэси не хотела постоянно ходить будто под хмельком.
В общем, никто из дальних, даже Ньют, не мог понять, каково ей приходится. И теперь она привычно сдалась, не желая продолжать спор ради спора, и сказала, что да, наверное, слегка скучает по дому.
— Иногда я скучаю по нашему дому на Дионе, — сказал Ньют.
— Я тоже. Как и любой здесь.
— …Ну да, — после секундного замешательства согласился Ньют.
Мэси тут же пожалела о сказанном. Он нечасто вспоминал мать, родственников и друзей, оставшихся на Дионе, но Мэси знала: боль потери еще сильна. Ньют так отчаянно пытался выбраться из материнской тени еще и потому, что был во многом очень похож на мать.
Ньют улыбнулся — так забавно, беспомощно. Он часто улыбался, когда искал примирения. Мол, дело пустяковое.
— Если бы мы остались, нас тоже бросили бы в тюрьму. И ничего больше мы бы не смогли.
— Пусть так.
— Но мы пришли сюда построить новый дом — то, во что можем врасти вместе.
— Хорошая идея, — согласилась Мэси.
— Мы сможем, обязательно. Конечно, потребуется время на то, чтобы отыскать место настоящей свободы, — но мы отыщем. В конце концов, время есть, проживем мы долго. Возможно что угодно. Даже возвращение на Землю.
— Для этого нам уж точно придется жить долго, — заметила Мэси.
По общему мнению, впереди ожидало замечательное время, сорок два дня абсолютной, ничем не ограниченной свободы. Когда корабли пришли на орбиту Плутона, для большинства в экспедиции словно кончились каникулы.
Плутон вдвое меньше спутника Земли и вдвое больше своего самого крупного спутника, Харона. Плутон и Харон формируют настоящую двойную систему, обращаются вокруг общего центра тяжести — что, впрочем, нередко встречается в поясе Койпера. Плюс к тому два малых темных планетоида, Гидра и Никс, обращаются вокруг системы Плутон — Харон по орбитам, лежащим за пределами структуры разреженных колец, образованных материалом, выбитым из этих мелких объектов при столкновении с телами пояса Койпера. Аккуратная, компактная система, упорядоченная и самодостаточная, как механическая модель.
Мэси подумала, что Плутон слегка напоминает Марс: охряная сфера, тут и там — бледно–желтые пятна, расширяющиеся ледяные шапки на полюсах, поверхность без малого плоская, испещренная кратерами, расчерченная древними разломами, превращенными термической эрозией в широкие мелкие равнины. Как и у Марса, у Плутона есть разреженная атмосфера. Когда замороженный карлик подползал ближе к Солнцу, получал чуть больше тепла, начинали испаряться тонкие слои полярной изморози — азота с малой примесью углекислого газа и метана. Метан усиливал поглощение инфракрасных лучей в атмосфере, возникал «парниковый эффект», вместе с охлаждением от испарения создавая обратный температурный градиент. Чем дальше от поверхности, тем сильнее разогревалась атмосфера, и самые дальние молекулы набирали достаточно энергии, чтобы выбраться из неглубокого гравитационного колодца. Тогда за Плутоном тянулся хвост, как за кометой. Когда же Плутон миновал перигелий и удалялся от Солнца, наступала зима: атмосфера замерзала и выпадала инеем на поверхность. Весь цикл занимал почти два с половиной земных века.
Экспедиция немного поспорила о том, что делать дальше, а затем Ньют с парой добровольцев повели «Слона» к планете и посадили у экватора. Ньют вышел на планету, стал пятым по счету человеком, ступившим на нее, и деловито объявил: «Вот мы и прибыли». Трое первопроходцев с час побродили вокруг буксира, выпустили несколько следящих дронов, снялись и догнали «Из Эдема» на орбите вокруг Харона.
Темная поверхность меньшего члена двойной системы либо была гладкой, испещренной паутиной тонких трещин и желобов, либо дыбилась взгорьями и проваливалась ложбинами, как сморщенная дынная корка. Там и сям лежали обширные яркие наледи из чистого водяного льда, припорошенного в тени кратерных кромок изморозью гидрата аммиака. Глубоко под поверхностью лежал мелкий океан богатой аммиаком воды. Ее выжимало наверх по трещинам, она вырывалась криогейзерами, оставлявшими пятна свежей изморози на темной поверхности — будто светлые полосы на тигровой шкуре.
Свободные дальние согласились с тем, что на Хароне могут жить люди, перекрывая крышами трещины и желоба, пробивающиеся вглубь, к зоне чистой воды. Все по очереди спустились на поверхность. Мэси вслед за Ньютом пошла по равнине, покрытой редкими кратерами. Пара в специальных, особо укрепленных скафандрах запрыгала к месту, где восемьдесят с лишним лет назад остановился первый пробный зонд, платформа на трех парах решетчатых колес. Машина блуждала по равнине, пока не выдохся миниатюрный термоядерный реактор.
Вокруг была черная как сажа пустыня. Дно неглубоких кратеров блестело белесой изморозью. Изгибался близкий горизонт. Солнце отсюда казалось просто яркой звездой. Оно в пяти с половиной миллиардах километров — в пяти световых часах — и светило не сильнее полной Луны. Видимый наполовину диск Плутона висел в черном, усеянном звездами небе. Напарник Харона казался тусклым и серым. Яркие пятна — ледовые шапки — лишь на полюсах. Приливные силы заставили карликовые планеты глядеть друг на друга лишь одной стороной, и фазы Плутона — от половины до полного круга — менялись с периодом в шесть дней.
Мэси сказала Ньюту, что виды замечательные, но как здесь жить, она не представляет.
— Зимой тут очень холодно и темно. И очень далеко до людских поселений.
— С новым двигателем уже не так далеко, — заметил Ньют. — К тому же до середины зимы еще полвека. А если мы построим здесь жилища, там всегда будет лето.
— Но здесь так далеко до всего… всего пара мерзлых шаров, кружащихся вокруг друг друга, и вдобавок пара крохотных обломков, пляшущих рядом.
— Это твоя ностальгия?
— Не совсем. Я — будто призрак в чужом доме, — призналась Мэси.
— Это сейчас он чужой: пустой, необжитый. Но такими были и луны Сатурна до первых поселенцев.
— Первые поселенцы, — выговорила Мэси. — Звучит так одиноко.
— Такие уж мы есть, хочешь того или нет.